Весь день проходит в трудах и заботах. Она пишет статью для блога Национального географического общества (присовокупив несколько фотографий, сделанных Дэйвом Грейвсом) и беседует по видеосвязи с вице-президентом, обсуждает вопросы воздействия на климат. Нынешний вице-президент всегда казался ей человеком благонамеренным, но глуповатым… что, увы, верно и для описания самой Гвенди в ее нынешнем состоянии. В промежутке между основными делами она проверяет электронную почту и тренируется завязывать шнурки (напевая себе под нос песенку про заячьи ушки). В какой-то момент закрывает глаза и пробует мысленно дотянуться до Гарета Уинстона, но у нее ничего не выходит. Она не чувствует даже тончайших вибраций, подтверждающих его присутствие на МФ-1. Еще одна маленькая шоколадка могла бы помочь, но Гвенди сама понимает, что это не лучшая мысль.
В какой-то момент она вдруг понимает, что стоит у большого смотрового иллюминатора и совершенно не помнит, как тут оказалась. Как и когда.
За ужином Уинстон садится как можно дальше от Гвенди.
После ужина Гвенди решает зайти в метеолабораторию. Все рабочие дела на сегодня закончены, но ей совершенно не хочется спать. И совершенно не хочется возвращаться в свою каюту. После досадного случая со шнурками зов пульта управления сделался громче, настойчивее, и его все труднее игнорировать. Гвенди надеется, что десять-пятнадцать минут у большого телескопа помогут ее осажденному мозгу вырваться из блокады. Но это не единственная причина, по которой ей нравится проводить время в лаборатории.
В каком-то смысле метеолаборатория на космической станции – с ее огромным иллюминатором, похожим на елочный шар, и тихим гудением мониторов – напоминает Гвенди католическую церковь Девы Марии Безмятежных Вод в Касл-Роке. Сама атмосфера действует успокаивающе на тело и душу. Это личный небесный собор Гвенди, место для уединенных тихих размышлений. К тому же вид, открывающийся отсюда – никаких каламбуров, лишь чистая правда, – поистине неземной.
Ей вспоминается теплая июльская ночь, когда ей было одиннадцать лет – за год до того, как в ее жизни впервые возник пульт управления. Месяцем раньше, в самом конце учебного года, учитель естествознания мистер Логгинс – известный тем, что почти на каждом своем уроке являл миру густую зеленую соплю, свисавшую из ноздри, а иногда две сопли из двух ноздрей, – повел их пятый класс на экскурсию в планетарий. Почти все ребята, уже попавшиеся в паутину грядущих радостей летних каникул, провели эти полтора часа в темноте, кидаясь друг в друга мармеладным драже, обсуждая, кого пригласили или не пригласили на вечеринку в бассейне у Кэти Шарретт, и «пукая» руками, засунутыми под мышки.
Но только не Гвенди. Она была зачарована. Вернувшись из школы домой, она прямо с порога принялась упрашивать родителей купить ей телескоп. После долгих и напряженных переговоров, затрагивавших перечень обязанностей Гвенди по дому на выходных, мистер и миссис Питерсон согласились поделить расходы с дочерью (75 % от мамы с папой, 25 % от Гвенди). В первое воскресенье летних каникул Гвенди с папой поехали в «Сирс» в Льюистоне и приобрели телескоп «Галактика-313 Звездоискатель» с тридцатипроцентной скидкой от суммы, указанной на ценнике. Гвенди была на седьмом небе от счастья.
В ту июльскую ночь, которая вспомнилась Гвенди сейчас, она вынесла телескоп на задний двор и установила в уголке, рядом с мангалом и столиком для пикников. Папа Гвенди вышел во двор еще раньше и теперь тихонько похрапывал на шезлонге, рядом с которым на свежескошенной траве валялись две пустые банки из-под пива. Чуть позже во двор вышла мама и укрыла папу красным пушистым пледом, который сняла с дивана в гостиной. Затем подошла к дочери, глядевшей в телескоп.
– Посмотри, мам. – Гвенди отступила в сторонку.
Миссис Питерсон заглянула в окуляр. От увиденного у нее перехватило дыхание. В черном небе – полоска сверкающих звезд, ярких, будто бриллианты чистой воды.
