Я хотела бы здесь завершить историю, связанную с тем человеком, которого я встретила в райкоме. Я никогда никому не рассказывала, что я потеряла голову. Для меня это как бы вошло в сердце на всю оставшуюся жизнь. У него была семья. Я понимала, что не могу влезать в чужую жизнь – это нехорошо. Там еще вдобавок несчастья были с детьми. И поэтому я держалась очень осторожно. Никогда ему ничем не намекала. А он относился ко мне невероятно хорошо. Потому что понимал, что мне надо просто помочь на первых порах. Он мне помогал найти интересных людей. Он следил, чтобы, когда я на машине ехала, за рулем зэков не было бывших. Во всем помогал.
Он мне говорил:
– Знаешь, тут и житейски по-разному бывает. Я тебе всегда помогу. Не стесняйся, обращайся.
Знал бы он, как мне его общество дорого! Но я понимала, что должна держаться. Все это было такое чистое и светлое. И я сохранила это в себе.
Я все время смотрела на закаты, на рассветы. Выходила поздно вечером погулять. Одна. Когда во всех бараках гасили свет.
Барак жил весь в звуках. Что такое барак? Двенадцать комнат здесь, двенадцать комнат там. Слышно, что говорят в первой комнате и что говорят в двенадцатой комнате. Про все. Весь барак все слушал. Кто-то читал стихи, кто-то еще что-то. Жили как в стеклянных комнатах. Каждый знал, кто к тебе приходит, кто от тебя уходит и во сколько от тебя ушли. Что ты ешь, что ты пьешь. С кем ты тихо беседуешь, во сколько ты спать ложишься, во сколько встаешь.
Телефон у меня стоял на полу всегда, рядом с оленьими шкурами. Можно было сидеть, разговаривать, информации передавать. Стульев не было. Были табуреточки только, целых три штуки, кем-то купленные и принесенные в подарок.
Я как-то пришла к Богдану Борисовичу Ковальчуку, он – строитель, заведовал большим строительным отделом тепловой электростанции. Смотрю, у него все выкрашено, как в иностранных журналах, в белый цвет. Белого цвета телефон. Белого цвета приемник. Ну, просто американский образ жизни в комнате. Я говорю:
– Богдан, а ты как это сделал?
Он отвечает:
– А я купил краски масляной и все выкрасил.
Я тут же прямиком от него отправилась в магазин, купила белой масляной краски. Но он-то умел это все делать. А я-то намалевала, как могла. А дальше у меня все залипло. Мне звонить в Анадырь, чтобы получить информацию, а я не могу, потому что к уху трубка прилипает. И кнопки телефона ушли вглубь. Ацетоном я потом это все отмывала. Была целая проблема. В общем, остался выкрашенным в белый цвет у меня только приемник «Рекорд». Все остальное пришлось отмывать. Не получилось Америки в моей отдельно взятой барачной квартире.
Жизнь на Чукотке была непроста в бытовом смысле. Три магазина. В них макароны, икра, сухое молоко были. Не продавали яиц, не продавали свежего молока, ничего этого не было. В Магадане было, на Чукотке – нет.
Однажды Куваев мне прислал десять куриных яиц, расписал их под страусиные. Приходит незнакомец и говорит:
– Вот, вам Олег прислал подарок.
– Какой подарок?
– Ну, у вас в Певеке нет яиц. Это страусиные.
Я выставила этого «почтальона» вместе со страусиными яйцами. И потом сказала Куваеву:
– Знаешь что, будь добр, не корми меня. Я как-нибудь прокормлюсь сама. Не надо мне из твоего Магадана этих «страусиных» яиц.
Главное мое пропитание были компоты. Я посещала абсолютно все собрания в Певеке. И не потому, что я журналист. Некоторые собрания не нужны были моей газете. Но во время собраний в клубе продавали компот китайский «Клубника в собственном соку». Остальное можно было купить в магазине, но вот клубнику – только на таких вот заседаниях. Ее не хватало, чтобы продавать в магазине. Я брала сразу десять стаканов. Компот я просто обожала: мандарины в дольках, ананасы, все что хотите. Даже были зеленые огурцы без соли в каком-то собственном соку. Разрезаешь, а там нормальный огурец. Тоже интересно было. Ну, это быстро кончалось, к сожалению.
Когда начиналась навигация, сразу запасались картошкой, яблоками. Они стояли прямо в комнатах. Насколько тебе хватит этого, сколько ты выдержишь, столько ты съешь. А дальше – жди следующего сезона.
Мне многие помогали устроиться в моем бараке. Помню, как мне вдруг привезли картошку в ящиках, на ней ростки уже какие-то. Ящики начали складывать друг на друга. Я ничего не понимаю, не знаю, откуда картошка, зачем ее привезли, кому платить за нее. И дяденька, который привез, говорит мне:
– В магазине расплатитесь.
– В каком магазине?
– А вот в этом, – показывает рукой куда-то в пространство. – Это вам до весны.
Я говорю:
– Вы что, считаете, что я с этим жить, что ли, буду?
– Так все живут.
– Как, с картошкой в одной комнате?
– С картошкой в одной комнате. Потому что на кухне растащат.
Так осталась у меня в комнате картошка. От нее вроде даже запах какой-то исходил, все остальное не пахло.
Последнее, что принесли, – это были ящики с яблоками, засыпанными рисовой шелухой. И я поинтересовалась:
– А зачем это сделано?
Мне сказали:
– Так яблоки сохранятся до весны.
Я успокоилась.