Как-то раз началось за окном северное сияние. И мы втроем, Сергей, Олег и я, быстро накинули пальтишки и отправились на океан. По океану идти очень трудно, нам пришлось крепко держать друг друга, потому что торосы. Лед застывает не гладко. Иногда легче по нему ползти, чем идти. Но мы были в приподнятом настроении, перед нами было такое красивое северное сияние. И мы пели песню:
– Мы идем по океану, ночь – хоть выколи глаза. / И никто из нас не знает (нет, не знает), когда кончится пурга. / Ночь – хоть выколи глаза. / И никто из нас не знает, как опасен в тундре путь…
У нас была такая любимая песня, ее обычно поют на мелодию известной песни «Мы идем по Уругваю». Но мы жили в более интересном месте, чем Уругвай, поэтому мы пели так: «Мы идем к Гиперборее. / Ночь – хоть выколи глаза. / И никто из нас не знает, как опасен в тундре путь…»
Я шла, спотыкаясь, в таких не очень-то теплых ботиночках, и тут выяснилось, что я отморозила себе ноги. Мы помчались в первый стоящий рядом с океаном дом. Там жили наши друзья, муж и жена Подберезные. Ребята таскали снег, Нина Подберезная оттирала мои пальцы, а я плакала, потому что это такая боль, когда отходит заморозка с ног, что не передать. Так что уже в другой раз, когда я отправлялась на прогулку по океану, я надевала валенки.
Как-то на коробе меня окликнула Стэлла Скляренко. Она откуда-то шла.
– Слушай, – говорит она, – а ты что, переехала?
Я говорю:
– Переехала к себе, у меня теперь картошка растет в комнате.
– Ага, переехала. А где новоселье? А потом, у тебя же день рождения через два дня? – спрашивает Стэлка. – Будем отмечать?
На первый свой день рождения на Чукотке, 26 декабря 1959 года, я надела вечернее черное платье, красивое. А сверху была черная кожаная курточка. Очень такая простецкая, но, как мне казалось, невероятно элегантная.
Я считала, что журналист должен ходить только в кожаной курточке. Я добывала ее с большим трудом. Как-то утром пришла женщина, ее привела Нина Подберезная, журналист из местной газеты, и говорит:
– Ты мечтала о кожаной курточке? Ты считаешь, что журналиста без этого не бывает?
Женщина отдала мне эту курточку, а потом даже отказалась от денег. Это была курточка ее сына, они уезжали навсегда с Чукотки. Она сказала мне на прощание:
– Дай бог, чтобы все было хорошо.
И с этой курточкой я не расставалась.
26 декабря рано утром мне принесли скатерть. Стола у меня не было, но был чемодан – все тот же, мамин. Я поставила на середину комнаты чемодан, накрыла его скатертью. Это стал стол. Выставила рюмки какие-то.
На день рождения я собрала всех у себя. Мальчики сидели на полу на шкурах и на своих куртках, а девочки – на раскладушке, которая чуть не сломалась. Там что-то было подложено для того, чтобы было устойчиво. Разнообразия особенного не было, тогда я еще оленину не ела, поэтому оленя я не подавала. Какая-то колбаса была. Икра была. Пить мы тогда не пили. По капельке чего-то. В общем, не было принято пить. Я даже помню марку: «КВВК». Не знаю, чей это коньяк, но почему-то запомнила, что именно он продавался в магазинах.
Мне принесли проигрыватель. Так как радио не было. Я решила сделать гостям сюрприз. На пятом курсе, собирая меня на Чукотку, мне притащили двенадцать пластинок на костях, двенадцать композиций рок-н-ролла.
– Тебе, – говорят друзья, – там пригодится.
Я достала пластинки и поставила рок-н-ролл. Боже мой, какими мы были счастливыми! Все повскакивали, куртки побросали на раскладушку. Это полное удовольствие было.
Наутро явилась делегация из клуба:
– Дай нам переписать музыку, чтоб все танцевали под твой рок!
Конечно, я дала. Я ж сама ходила в клуб. Если я в воскресенье находилась в Певеке, я знала, что в семь часов вечера придет Сережа Гулин и поведет меня на танцы.
Новый, 1960-й год встречали сразу после моего дня рождения. Стэлла Скляренко и я были приглашены в компанию геологическую. Мы танцевали там до самого утра. И Куваев без конца со мной там танцевал. Через день он пришел ко мне и спрашивает:
– А где красные туфельки?
– Какие красные туфельки? – удивилась я. – У меня никогда не было красных туфелек.
– Ну что ты! Я же танцевал с тобой, ты была в красных туфельках.
– Да у меня вот – черные! На шпильках. Рубин о них уже всем рассказал. В них я была.
Обуви в Певеке не продавали. Но однажды мне принесли красные туфельки. Предложили купить. Я померила – вроде да. Нормально на ноге сидит. Ногами поболтала – все хорошо. Но красные. Смущало это меня. А потом думаю: ладно, возьму, все равно нечего купить. Я взяла эти красные туфельки и положила их сверху на тумбочку, на которой писала. И в это время приходит Куваев.
– Ага, вот они, я ж тебе говорил, что ты в Новый год была в красных туфельках!
– Да не в них я была! Мне их недавно принесли. Я их и не носила еще.
А ему казалось, что и туфли на мне были красные, и чашечки, из которых у меня пили кофе, были с красными каемочками.