Никольский был моим замом по финансам. Он мне рассказал, что отвечающий за нас кагэбист (а к каждому средству массовой информации был чекист прикреплен, который знал все про нас) ворвался к нему, закрыл на ключ кабинет и сказал Никольскому:
– Гони сейчас же информацию, выдумывай какую хочешь, про то, как Куркова украла два с половиной миллиона долларов.
Никольский говорит:
– Что за чушь вы несете?
– Ты поговори так со мной! Мы тебя упечем, а внуков, которых ты обожаешь, мы перестреляем. Не будет у тебя внуков.
Никольский пришел на трамвайную остановку абсолютно не в себе. Он действительно очень любил внуков, а ситуация была такова, что он верил, что их запросто перестреляют. Никольский спрашивает:
– Что делать?
Я говорю:
– Вы летите со мной в Москву. А Виктор Правдюк полетит в Рыбинск на завод, делать материал вместо меня.
Мы полетели в Москву, остановились в гостинице ВГТРК. Я пошла к Олегу Попцову. Непричесанная, расстроенная. Понимаю, что это все серьезно.
Попцов говорит:
– Ты что такая смурная? Ты всегда так хорошо причесана, а сегодня чего-то с тобой не в порядке.
Я говорю:
– Вот так-то и так-то.
И все рассказала. Он говорит:
– Да… Пусть Собчак не подписывает. Ну подумаешь, тебя посадят. Что ты, испугалась, что ли? Ты выйдешь оттуда через три часа. Весь народ поднимется. И ты станешь нашей Жанной д'Арк.
Я говорю:
– Попцов, знаешь что? Я согласна, чтоб ты стал Жанной д'Арк. Просто вот немедленно. Хоть сию минуту. Но я не хочу в тюрьму. Меня так изуродуют, что я никогда не очнусь от этого.
Я прекрасно знала, что делают с людьми, которые не по вкусу главным во власти, и понимала, что меня ждет. Я не пошла ни к Наине, ни к Ельцину. Все знал только Филатов.
Сентябрь 1994 года. Я шла к Басилашвили, чтобы обсудить, что делать с этим вымыслом о двух миллионах, с этим ужасом[30]. Мужа моего увезли с гипертоническим кризом в больницу. Это было рабочее время, перед юбилеем Олега Басилашвили. 26 сентября ему исполнялось шестьдесят.
Я прошла большое расстояние по двору Олега Валериановича, поднялась по лесенкам и не слышала шагов за спиной.
Не успела я нажать кнопку лифта, как мне заворачивают руки, сбрасывают с лица очки. А я тогда без очков ничего не видела.
Два парня, которые на меня напали, ударили меня какой-то трубой по голове так, что я оказалась вся залита кровью.
Они бросают меня на пол возле лифта и начинают ногами бить по голове. Я понимаю, что сейчас меня убьют, и кричу:
– Подонки, сволочи!
Ругаться сильнее я не могла. «Сволочи» – еще было в моем репертуаре такое слово. Я должна сказать, что потом, когда я вспоминала все это, я поблагодарила маму: она хорошо меня воспитала. Ни одного бранного нехорошего слова в моем репертуаре не было. Самые плохие слова, которые я произносила, – это «подонок» и «сволочь». Грубые слова я всегда ненавидела, особенно мат ненавидела.
У меня с собой была электрошоковая дубинка, выданная на ВГТРК, между прочим, всему руководству. Она в форме зонта была. В руках сумка была и дубинка, которая как зонтик болталась. У меня все это вырвали из рук. И по лицу заехали. Я руками закрывала глаза. Думаю: все, конец мне приходит.
Жизнь моя не промелькнула перед глазами. Даже любимое телевидение не промелькнуло. Никого я не клеймила. Вот только преступникам этим говорила, что они подонки. И пощады у них не просила.
Басик жил на третьем этаже. Я понимала, что никто мне на помощь не придет. Никто не услышит и не выйдет – все боятся. Уже наступило время, когда все боялись. Это было ужасно.
В одной квартире того дома на первом этаже жили глухонемые, а в другой квартире, напротив лифта, жила баба Дуся, которая не ходила. Но у нее было открыто окно, и мои крики через подъезд каким-то образом до нее донеслись. Она еще сильнее открыла это окно. И стала орать как резаная:
– Милиция, скорей, здесь убивают человека!
Баба Дуся, получается, спасла мне жизнь. Меня отпустили. Слышу только – топот ног. Я встаю – кровь льет из головы. Нажимаю кнопку лифта. Поднимаюсь на какой-то этаж, звоню в квартиру. Открывается дверь, там двое мужчин, они видят меня и говорят:
– Что с вами?
Я отвечаю:
– Да меня вот здесь, в подъезде… Напали… Я к Басилашвили…
– Басилашвили этажом ниже, – говорят мне и тут же захлопывают дверь. Это отец и сын были, потом они долго оправдывались перед Басилашвили, что они не узнали меня. Ну правильно, кровью залито лицо. Как узнать! А просто женщине, разве ей не надо помочь? Да Бог с ними.
Нападавшие унесли мою сумку[31]. А у меня там был кекс для Ксюшки, дочери Басика, паспорт, какие-то копейки денег и косметика.
Я спустилась на этаж ниже, звоню в квартиру Басилашвили. Он не сразу открывает.
– Кто? – спрашивает.
– Да открой, Олег! – И тут я расплакалась.
Рыдаю, с меня кровь льется. Тут начинают рыдать Галя и Басик.
Жена Басилашвили – Галя Мшанская. Ее мать была одной из лучших певиц Мариинской оперы еще при Дягилеве. Галька притаскивает какое-то полотенце, я говорю:
– Не надо, может быть, тут что-то не так, можно только чистое.
Пытаюсь объяснить, что произошло в подъезде.