Это жуткий сериал, жуткий и очень человечный. Потому что один только герой фильма Юра Рябинкин со своим дневником, который нашла журналист Алла Белякова, – это такая сила человеческая! 14-летний мальчик предсказывает, что начнется война. Он анализирует обстановку. Он ходит во Дворец пионеров и все время ведет откровенный дневник. Записывает, что происходит на фронтах, что делается в Ленинграде. Как он ворует у мамы с сестрой кусочки хлеба и как его сгрызает совесть. Мать Юры без него уехала в эвакуацию с дочерью, потому что он не мог подняться с кровати. «Хочу еды!» – каракулями написано. Это были последние, размазанные буквы в дневнике Юры Рябинкина.
Он умирает от голода. Его сестра Ира смогла выжить. Алла Белякова с ней дружила. Этот дневник Юры она отдала нам с Граниным, и мы записывали эту историю в Балтийском банке, потому что в этом помещении[34] располагалась в блокаду квартира Рябинкиных.
Дневник Юры Рябинкина читать без слез, без того, чтобы твое дыхание замирало, было невозможно. И его тоже не публиковали. Алле Беляковой не разрешили в свое время в газете «Ленинские искры» его опубликовать, и в «Смене» тоже не разрешили.
Девять серий мы сделали с Граниным, этих серий еще можно делать девятьсот, тысячу и больше. Потому что существуют дневники, существуют самые разные истории, которые сохраняются у людей. И никогда не знаешь, какой ответ получишь на свой вопрос о блокаде. У всех она была разная, у всех.
Самый был страшный случай, когда женщина пришла к Гранину домой и просит:
– Примите меня у себя дома.
А Гранин с Алесем Адамовичем, когда они собирали материал для «Блокадной книги», завели комнатку, где печатали на машинке. Но женщина настаивала, хотела прийти именно домой к Гранину.
Даниил Саныч ее впустил. Она говорит:
– Мне нужно окно вот на ту сторону.
Это все происходило в Артиллерийском переулке, рядом с Литейным проспектом. Там была жуткая коммуналка на третьем этаже, где жил и Гранин. Они выглянули в окно. В окне стояла молодая женщина.
Гостья говорит Гранину:
– Это моя дочь. Она выжила в блокаду. Но какой ценой! Мой рассказ не для того, чтобы вы написали об этом. Мне надо исповедаться перед кем-то. У меня было двое детей. Двое детей, сын и дочка. Сын был маленький. Дети начали умирать от голода, не хватало того, что давалось. Не хватало. Эвакуироваться тоже было невозможно. Не так просто было отсюда уехать в эвакуацию. И я приняла решение, что надо спасти хотя бы одного ребенка. Стала чуть отбирать кусочков у мальчика и давать больше девочке. Потому что та… Ну, было ощущение, что та здоровее.
И мальчик умирает. Она кладет его за окно. Между окон. Мороз, батареи не топились. И начинает отрезать от мальчика, от своего сыночка, кусочки. И варит суп для дочери. День за днем, пока всего его не сварила. Дочка этим питалась и выжила.
В общем, она рассказала Гранину это и говорит:
– Делайте со мной что хотите. Ведите в прокуратуру. Дочка не знает об этом, ей не надо говорить. Потому что она же не сможет жить с этим.
Она плачет. Гранин обнял ее, сказал:
– Я не священник и не судья. Но я считаю, что вы имели право на тот поступок, который сделали. Так поступали не только вы.
Таких случаев было много в Ленинграде в блокаду. Но Гранин не мог ей сказать, что она была права или еще что-то. Как мог, он ее утешил. И очень завуалированно этот кусочек взял в «Блокадную книгу».
Каждый отдельно переживал эту блокаду. Каждый. Ради этих правдивых историй я начала работать с Граниным. Я тоже по коммуналкам ходила, у меня хранится мой «блокадный» блокнот, мои записи. Исходники все хранятся. Им цены нет. Потому что это рассказывали простые люди. Как люди умели держаться, как люди помогали друг другу.
Вот Гранин и Алесь Адамович написали «Блокадную книгу», но сколько всего осталось за кадром, не опубликовано. Эту книгу печатал Твардовский в журнале, но она вышла без «Запретной главы». Мы ее так окрестили: «Запретная глава» – это глава, где говорилось о руководителях, о том, как они себя вели. Где говорилось о том, что делали с руководителями потом.
Эту главу вообще долго не печатали. Наш Ленинградский обком стоял на позициях Ленина и сор из избы не выносил. Естественно, все, наоборот, говорили, что во всем виноваты ленинградские руководители. Сталин тут ни при чем, Сталин в Москве. Вот они тут самоуправствовали и насамоуправствовали.
Все это было в «Запретной главе». И там было про московское бегство 17 октября, про то, как в город Ленинград немцы спокойно могли войти, но Гитлер не разрешил, потому что часть танков и соединений отправил брать Москву.
Во время блокады очень большое значение имел Косыгин. Он возглавлял ГКО – Государственный комитет обороны, курировал Ленинград. И курировал все. Вот никто не пишет о том, что Косыгин придумал Дорогу жизни.
Общепринятая версия была: придумала Дорогу жизни партия. Долго добивались того, чтобы Косыгин принял Гранина и Алеся Адамовича.
Косыгин сказал:
– Алеся Адамовича мне не надо, пусть в Белоруссии рассказывает, Гранина я приму.