Я провела восемь месяцев на Волховском фронте, делая фильм «Поколение, уходящее в вечность». И я видела, какой ценой досталась победа. Как стояли насмерть наши солдаты, чтобы не впустить в город фашистов. Настоящие цифры погибших не объявляют. Люди понимают, что, на самом деле, как и на Пискаревке больше лежит людей, чем названа цифра для Нюрнбергского процесса, так и в остальных местах. Блокада и Ленинград – они навечно связаны и навсегда останутся в памяти.
«Поколение, уходящее в вечность» – это по-настоящему первый мой большой фильм был. Даже не «Гранин», даже не «Дворцы взорвать и уходить».
Я до безумия боялась, когда мне сказали, что надо сделать о Гранине фильм, а потом – что надо сделать о Никулине фильм.
Никулина я живым никогда не видела, хотя снимала миллион раз в Эрмитаже. Снимала – и не встретилась с Никулиным. Он не любил сниматься. И от него ничего почти не осталось, чтобы можно было показать его говорящего.
Я подняла всех знакомых в городе в поисках хроники. А те по другим цепочкам передавали, что я ищу интервью с Никулиным.
В один из дней раздается звонок. Звонит режиссер, который живет в Израиле. Он говорит:
– Я приезжаю в Россию. Мне сказали, что вы ищете хоть что-нибудь, сказанное Никулиным.
Я говорю:
– Еще как ищу! Но ничего нет. Только фотографии, и те с трудом нашли у жены и сына…
Он говорит:
– Завтра я прилетаю. Я приеду к вам.
Входит в мой кабинет человек. Приносит жесткий диск и говорит:
– Это вам.
Я говорю:
– Мы вам должны оплатить это?
Он говорит:
– Не надо, и возвращать не надо. Это вам, у меня есть копия. Но вам трудно будет все собирать по кусочкам.
Я собирала по кадрам. Это какая-то мелкая-мелкая вязь была.
Как был снят этот материал? Никулину стало плохо, он сильно заболел и попросил, чтобы к нему привели священника, которого он учил много лет назад в Академии художеств. Он исповедоваться ему хотел. Тот священник взял с собой телевизионного режиссера, который после исповеди снимал их разговор. Никулин рассказывал какие-то эрмитажные истории. Минимально, что-то обрывками, – про войну.
С таким трудом мы с режиссером что-то подходящее выбрали. Скажем, крупно снимается Никулин, а говорит его собеседник в это время. Как нам это взять? Но кое-что из этой «Исповеди» собрали.
На Волховском фронте погибло очень много народу. Там масса трупов была, и немцев, и наших. Николай Николаевич Никулин навещал эти болота всегда. Он приезжал, проводил панихиды по всем погибшим.
За ночь «уходила» дивизия. Дивизия, тысяча человек. Если 150 осталось в живых – это считалось очень много.
А лежали там убитые слоями. Если в гимнастерках, то это осень 1941 года. Если лежали в куртках каких-то утепленных – это чуть позже. Лежали там и в тулупах, и в шинелях. Слоями лежали до конца 1980 года. Этот ужас.
И бесчеловечность заключалась не только в том, что не хоронили этих людей, а в том, что стали вдруг на этих бывших огневых позициях выдавать землю под огороды.
Люди плохо жили после войны, брали эти земли. Огораживали как-то. Погибшие валялись прямо между этими огородами. Странный народ. С одной стороны, великий народ. А с другой стороны – странный, беспамятный… Да ты отнеси этого бойца, которого ты нашел на своем огороде, на погост. Похорони. Крестик поставь. И память ему хорошая будет.
Потом, когда детишки стали взрываться на минах, придумали плуги. И вот этими плугами трактора болота проходили. Как этот ужас изобразить?
Мне попала в руки одна книга. Ее Эрмитаж выпустил. Замечательная книга, которую написал лучший эрмитажник страны, которого знал весь мир как великолепного искусствоведа, хранителя живописи XV–XVII веков Нидерландов и Германии. Там почти на всех картинах этой эпохи масса каких-то змей, чертей, каких-то гаденышей.
И что мы придумали тогда? Болота на Волховском фронте только-только растаяли, прозрачнейшая вода, глубокая, чистейшая. Мы ее сняли и на монтаже наложили вот этих чертей с картин Босха и Брейгеля-старшего. Почему я чертовщину эту придумала изобразить в болотах? Потому что плугами тракторы «Кировцы» тащили в эти болота и тела погибших, и снаряды, и бомбы. И все это там лежит до сих пор.
И вот фильм уже надо везти в Москву, сдавать. Фильм готов, вдруг позвонила женщина и говорит:
– Мне все говорят, что Бэлла Куркова ищет материал про Никулина. Знаете, мой отец был простым сапером, правда, потом стал полковником в разведке и Героем Советского Союза. Отец дружил с Никулиным. Они очень дружили. И вместе ездили к солдатам после войны в Погостье, где те лежали слоями. У меня есть кассета, отец мне ее оставил. Это фильм, который когда-то был снят с Никулиным…
Я говорю:
– Адрес. Можно мы приедем?
И Таня Малышева, режиссер наш, помчалась как угорелая на машине с моим водителем Витей Осиповым. По пути назад они завезли кассету к Владу Гришину, блестящему монтажеру, чтобы узнать, что там.
Влад мне звонит и говорит:
– Потрясающий материал. Давайте, приезжайте скорее и говорите, куда что вставлять.
– Как вставлять? Фильм готов, надо отправлять, у меня уже времени нет.
Он говорит: