Принял, и они начали разговаривать. Косыгин рассказывал о том, как 16, 17 и 18 октября 1941 года из Кремля все сбежали, он был практически один. Он бегал по разным кабинетам, снимал трубки, чтобы все понимали, что Кремль не пустой.
В Москве в этот день все руководство повело себя очень нехорошо. Не то что здесь, в Ленинграде, никто не бежал отсюда.
Гранин попросил рассказать о том, как проходила эвакуация, потому что эвакуировал город Косыгин. Гранин ему задал вопрос:
– А как вы эвакуировали людей и станки?
Он говорит:
– Так и эвакуировал. Людей и станки.
Дорогу жизни придумал он, а где прочитать про это? Где есть хоть один фильм о том, что придумал эту Дорогу жизни через Ладогу Косыгин?
Печатались брежневские подвиги, которых не было. Косыгин боялся, и он никогда ничего не рассказывал… Вот я, как журналист, каюсь. Я должна была рассказать до конца о Косыгине, когда больше о нем узнала.
Я приехала делать первый блокадный сериал в наш городской архив и говорю:
– Мне про блокаду.
Мне вытащили все документы, кипу бумаг в клеточку с разными постановлениями. И в том числе блокадное постановление о введении нормы в 125 граммов хлеба. Попков, будучи председателем Ленсовета, отказался его подписать.
Была такая история. Председатель Ленгорисполкома Петр Попков, казалось бы, такой человек, в общем, суровый, выходец из той партии, которая не такая простая была во время войны. И тем не менее он отказался подписать постановление о введении нормы в 125 граммов хлеба.
Он сказал:
– Мы должны достучаться до Сталина, город не должен переходить на 125 граммов. Мы не имеем права сажать ленинградцев на этот смертельный паек. Это издевательство над людьми, я этого не подпишу.
И он не подписал. А другие подписали, и документ вошел в действие. Попков настаивал, чтобы требовали у Сталина обеспечить город хоть какими-нибудь продуктами. Ему потом припомнили это. Он был среди первых шести расстрелянных по Ленинградскому делу.
Попков повторял и повторял:
– Мы должны у Сталина добиться, чтобы было снабжение хлебом. Не смертельным кусочком, а нормальным куском, чтобы люди не умирали в таком огромном количестве.
Это можно было сделать. Потому что возили и фрукты, и бананы в Смольный и в другие заведения. Что ж там про хлеб говорить.
Сталин мог дать приказ расстрелять Попкова тогда же, но расстрелял чуть позже.
Сталин звонил Попкову. Лично, без секретаря, без никого.
– Где вы находитесь?
– А мы кино смотрим.
– Ты один?
– Нет, Косыгин прилетел из Ленинграда.
И это знал Сталин. Он говорит:
– Тогда я тебя вызываю с нами встречать Новый год. Ну а Косыгин пусть поскучает.
Это сын Попкова рассказывал мне, не знаю, каким образом ему это стало известно, потому что Попков был молчаливый человек. Они все были молчаливы…
Попкова расстреливают, Кузнецова расстреливают, всех ленинградцев. Ректора университета нашего и министра просвещения тоже расстреливают.
Кузнецов был секретарем ЦК. Его из Ленинграда перевели в Москву. Однажды Сталин прислал письмо Кузнецову, оно было карандашом написано. Сталин писал: «Алексей, ты заменишь меня, когда меня не станет, на посту генерального секретаря партии. А Вознесенский, который руководит Госпланом, станет председателем Совмина».
И были уничтожены эти люди из-за вот этой записочки. Маленкову и Берии этого было достаточно для того, чтобы затеять Ленинградское дело.
Вот как описывают свидетели то, как шел процесс. Все подсудимые были битые-перебитые, а тут их начали кормить, говорить:
– Вас мы переводим на подпольную работу.
– На какую подпольную?
– На коммунистическую подпольную работу. Только вы должны на суде все признать…
В Доме офицеров состоялся суд, туда привезли Андрианова и Кузнецова того самого, которому Сталин написал, что он заменит его на посту генсека после его смерти.
Я думала, что прямо в Доме офицеров расстреляли блокадных руководителей. Нет, оказывается, довезли до Большого дома.
Существует документ, в котором написано: «В печах Литейного, 4, была сожжена одежда шести казненных». Холодно написано. Подробный отчет велся. Когда в мои руки попали эти документы, я их отсняла, потом отдала в наш Музей политической истории, потому что там таких документов не было.
Мне дали шесть расстрельных документов, которые я дала прочитать Гранину в блокадном фильме.
Обвиняемых пытали жестоко. Маршалы топтали их коваными сапогами. Им переламывали позвоночники.
Через час после суда случилась такая история: когда начали на них мешки набрасывать, с криком «Не может быть, дайте я позвоню товарищу Сталину!» пытался вырваться Вознесенский.
Вознесенский был начальником Госплана, до этого чуть ли не каждый день виделся со Сталиным, работал над новой программой партии, экономическую часть писал.
Сталин потом позвонил Маленкову, сидящему в Большом доме, и сказал:
– Вознесенского не трогайте.
Но уже поздно было. Из семьи Вознесенских уничтожено было 16 человек. Расстреляли и Вознесенского, и семью его, включая старую мать, которую из больницы на носилках на расстрел перевезли. Она едва живая была.