Собрав всю накопившуюся ненависть, Андрес взял системный блок аппарата для искусственного поддержания жизни, больше не нужный, и с размаха ударил его о пол.
– А-а! – закричал он, выплёскивая все накопившиеся эмоции. – Поганый Иршад! Сука! Поганая тюрьма!
Двумя руками Андрес поднял над головой тумбу со шлангами и запустил её в стену. С глухим звуком та отскочила и рухнула наземь, зазвенев внутренностями.
– Поганый Тауэр! Поганые шавки!
Следом за тумбой в стену отправился аппарат ИВЛ, а за ним медицинская кушетка.
Мимолётная искра сверкнула в голове, и Андрес побежал в сторону окна. Он поднял руки перед собой и со всего размаха ударился в стекло. Оно треснуло, подалось вперёд, но не разрушилось. Ударом кулака он проделал в нём широкое отверстие и стал разгибать треснувшее стекло в стороны, собираясь выпрыгнуть наружу.
В последний момент обернувшись назад, Андрес увидел открывающиеся двери грузового лифта. Там стояли все: телохранители, мама, её помощник, сестра, Арлетт, пара врачей, какие-то военные. До них было больше пятидесяти метров, и Андрес не мог рассмотреть выражение их лиц.
«Зум-то мне в глаза не вставили», – мрачно усмехнулся он.
Его близкие услышали, как он тут буянит, и поднялись наверх, проверить его состояние. Они успели как раз вовремя, чтобы увидеть, как Андрес собирается выпрыгнуть с семьдесят девятого этажа.
Минутная слабость прошла, и Андрес понял, что совсем не хочет прыгать. Для начала ему стоит пойти в посёлок и скрутить шеи каждому, кто причастен к нападению на его семью, это будет намного лучший способ закончить жизнь. Он отошёл от окна, поднял упавший табурет и присел на него. В нём пылала ярость, готовая расплавить целое здание, но он решил скрыть её, чтобы не показывать свою слабость.
Лишь кусок бумаги в его руках выдавал его чувства. Андрес поднял с пола книжку с технической документацией и один за одним вырывал оттуда листы.
«Фррррррть, фррррррть, фррррррть…» – звучала рвущаяся бумага.
Люди в отдалении, казалось, не знают, как им поступить: оставить парня одного или окружить всей толпой. Послать кого-нибудь для разговора или позвонить по телефону.
Сначала вперёд хотела выйти мама, но Лилия её остановила. Они продолжали стоять в кабине лифта, явно выбирая, кого отправить. Вперёд направился Хи, по всей видимости, они решили, что Андресу сейчас нужна мужская компания. Это было хорошим решением. С телохранителем Андрес был очень дружен, он воспринимал того как наставника, и именно Хи вытащил его из тюрьмы. Затем Хи развернулся и направился обратно к лифту. Кажется, решил, что не подходит в этот момент для эмоциональной поддержки.
В последний момент люди в лифте выкатили вперёд Арлетт, и двери за ними закрылись. На этаже сейчас остались лишь Андрес, сидящий в позе мыслителя, и девушка в инвалидной коляске.
В зале стоял полумрак: он освещался лишь уличными огнями. Включать свет Андрес не собирался: ему хватало собственного уродства в темноте.
Где-то за окном сигналили автомобили, завывала пожарная сирена, шумел ветер, звуки музыки звучали из нескольких источников, смешиваясь между собой, создавали новый, доселе невиданный жанр из переплетения невозможных инструментов.
Арлетт двинулась вперёд, и под колёсами её кресла захрустели осколки разбитого монитора. Она приближалась медленно, словно не хотела спугнуть дикого зверя. Вокруг царил бардак: за несколько минут Андрес превратил помещение в подобие свалки.
Он хотел было поприветствовать девушку, даже открыл рот, но ему нечего было сказать.
– Знаешь, почему твоя семья отправила меня поговорить с тобой? – спросила Арлетт, остановившись в десяти метрах.
– Увидели в тебе талант психолога? – предположил Андрес. Он сейчас не мог думать о своей семье, он представлял, как находит Тауэра и вонзает тому в голову металлические пальцы. Разрывает её на две части. С этими мыслями он вырвал очередную страницу из журнала, скомкал её и бросил на пол, после чего раздавил металлической пяткой, представляя, как у Тауэра растекаются мозги.
– Они решили, что мне тяжелее всего пришлось в жизни, значит, именно я должна убедить тебя, что всё будет хорошо. Глупость какая, правда?
– Не то слово, – подтвердил Андрес. – Они не видели, что в тюрьме тебе приходилось легче всех.
– Не говори так, – внезапно возразила она. – Ты ведь знаешь, что я в тюрьме с младенчества, там же потеряла ноги. Это было совсем не легко.
– Прости…
Арлетт подкатила коляску на метр ближе. Если бы не тусклое уличное освещение, она бы уже заметила, какие метаморфозы происходят с лицом Андреса. Он представлял себе всех своих врагов и способы, какими он будет их душить. Очередной лист бумаги полетел на пол.
– Знаешь, что я почувствовала, когда мама мне впервые сказала, что я никогда не выйду за территорию тюрьмы? Мне тогда было всего три года, и это единственное воспоминание из того возраста.
– Чувство несправедливости? – предположил Андрес. Он старался сохранять невозмутимость в голосе, чтобы девушка не почувствовала бешенства в его крови.
