Она слышала, как в прихожей долго и назойливо трещал телефон, но совершенно не имела сил оторваться от пола и угомонить свой хохот.
Какая изощренная насмешка! Юное создание и заключенный в нем ворчливый разум! Невинная девочка и прожженная стерва внутри! Ах, бедный, бедный мальчик! С каким же дьяволом тебе посчастливилось столкнуться! Вот так везение! Каким бы крепким орешком ты не казался, но лучше тебе бежать от этого создания куда подальше. Пока не растрощила она твое романтичное молодое сердце и не затоптала ногами.
«Нет, ну правда, — продолжала веселиться Валерия. — Каким бы дитям я не казалась с виду, но куда я дену свое дрянное сознание, не запру же в ящике стола!»
Краем уха она слышала, что отец разговаривает по телефону. Но не сразу обратила на это внимание. И не сразу до нее дошло, что он произнес только несколько коротких фраз и замолк. Но вслед за этим наступила не тишина, нет. Напряженное молчание! Настолько напряженное, что Лера почувствовала его физически — сквозь прикрытую дверь, сквозь приступы собственного смеха.
Она резко замолчала и прекратила кататься по полу, выпрямила спину и убрала руки с лица. И теперь уже другие, не менее мощные эмоции обрушились на нее, как холодная вода из шланга. Гнев, досада, сожаление! Лера вскочила на ноги, почувствовав, что они похолодели и дрожат от растущей паники.
Отец находился все еще в прихожей, за дверью ее комнаты. Она чувствовала его всем нутром. Сердце запрыгало, как белка в силках.
Она уже догадалась, что произошло. Кто звонил и что за весть сообщил отцу.
— Черт! — Валерия закрыла глаза ладонями, не желая ничего видеть от злости на саму себя. — Идиотка!
Все еще в ужасе прижимая руки к вискам, она осторожно приблизилась к двери, боясь заглянуть за нее. Через мгновение послышался скрип половиц в прихожей и отец, двигаясь очень медленно, исчез в своей комнате.
Лера со всей силы стукнулась лбом о дверь, жалея, что таким образом нельзя вытрусить из головы то ханжество, что проявляется в самые неподходящих моменты ее жизни. До чего же ты бессердечна, Валерия Черноус!
Да, отец имеет право знать! Да, это было бы жестоко — скрывать от него гибель друзей. Но, черт бы тебя побрал, ты уже три дня размышляешь о том, как лучше подать ему эту информацию!!! Три дня! И что ты сделала для этого?
Ты просто ржошь над своей очередной глупостью, словно ты и в правду обычный подросток и жизнь взрослых тебя не касается!
Кусая губы, сгорая от стыда и вины, Лера поспешила к спальне родителей.
«Что ты теперь ему скажешь? Ты никогда не была мастером слова, мастером бранных изречений — пожалуйста! А вот подобрать теплые слова, даже для самых близких и дорогих людей — хрен там!»
Лера прикрыла глаза и попробовала сфокусироваться на том важном, что ждет услышать человек в минуты скорби и печали. Что это за слова?
Она постучала, но не получила ответа. А может, ему лучше остаться одному? Кто она такая — пятнадцатилетний духовный наставник?
Но он не должен замыкаться там, в одиночестве. Даже если ему куда важнее сейчас тихо оплакивать своих сослуживцев, и он никого не желает видеть, и он, конечно, имеет право на эти слезы! Но что, если у нее уже никогда не будет возможности поддержать своего отца?
И тогда она снова настойчиво постучала — и сразу же вошла.
Он сидел на кровати спиной к двери и пустыми глазами разглядывал бледно-серую хмурь за окном. Заметил ли он вообще ее появление? Плечи были опущены, словно на них покоился каменный крест. Лера видела лишь часть его лица с правой стороны, но этого было достаточно, чтобы уловить всю ту боль, что сосредоточилась в уголках опущенных губ, в морщинках глаз, в изогнутых к переносице бровях. Словно маска, на которой застыл тысячелетний вопрос, взывающий к справедливости: «Почему?»
У Валерии тряслись поджилки. Она остановилась в центре комнаты, в нескольких шагах от него, до хруста сжимая кулаки и чуть не подпрыгивала на месте от безысходности.
— У меня, — выдавила она через силу и вздрогнула, словно услышала свой голос откуда-то из далека. Ее ли это голос вообще? Голос девочки…
— У меня, — повторила она все так же не разбирая собственные звуки на слух, — никогда не гибли друзья… Но я способна, поверь, способна понять, как это чудовищно, когда из-за банальной человеческой оплошности гибнут тысячами хорошие, сильные люди… Я знаю, что теряют их семьи. Это невозможно выразить в устной форме, потому что это не вкладывается в словесные рамки. Это… как будто кто-то взял — и отобрал у тебя больший кусок жизни, даже не спросив. И вот ты просыпаешься однажды утром, а у тебя ничего нет. Ничего, кроме понимания того, что оно было — было же! И невыносимой боли, которую ты ни за что не хочешь принимать и впускать в свою жизнь, и не согласен с ней примирится. При этом, ты совершенно не понимаешь, на каком ты свете находишься: в реальности ли вообще, или в бреду!
Отец не повернулся, не ответил, даже не моргнул. Ничем не выдал того, что слышит ее.
Но Лера знала, знала, что он ее слышит.
Преодолевая тяжелый сухой спазм в груди, она судорожно сглотнула и продолжила:
