— В такой момент, если даже кто-то подходит и говорит тебе слова поддержки, он выглядит не больше, чем голограмма. Все без толку. Потому что, когда скорбит и плачет душа, она не внемлет словам. Боль уводит ее в другое, незримое пространство, отделяет от мира тяжелой ширмой… Вот и я, скорее всего, голограмма для тебя. Не исключено, что так и есть на самом деле. Я не знаю… я не знаю, что следует говорить, и имеет ли это вообще значение. Но мне почему-то хочется, чтобы ты меня услышал. Даже, если мои стенания сейчас — не больше, чем лепет, просто фоновый шум, даже, если я тебя этим нервирую! Но, послушай… У меня так часто бывало. Тысячи раз, когда казалось, что уже все — полный конец! Что следующий шаг — непременно падение! Сил не оставалось ни на что, даже на то, чтобы просто упасть на колени и смириться, куда уж там встать — и броситься с новой атакой. Клянусь, я не вспомню всю бесчисленность этих моментов! Я ощущала в тот миг, что вишу на тонком волоске, просто критично, ужасающе и неизмеримо тонком! Что вот-вот произойдет нечто непоправимое. Что никогда, сколь бы ни было усилий и желаний, я уже ничего не восстановлю. Что это была за опасность? Что это была за черта? Я не смела и помыслить о том! Понимала, что не имею права. Что у меня есть еще последний вздох! И только он решит, что будет со мной дальше — погибну я или выживу? И в этот отчаянный, абсолютно упадочный момент, я из последних сил собирала себя в кучу — и делала самый большой вдох, на который была способна. Одновременно с эти вдохом я поднималась с колен, вскакивала, и как отчаянный спартанец, агонизирующий от смертельных ран, снова хватала свой меч и, не помня себя в этом прыжке, бросалась в битву. И дралась непрерывно. И побеждала! А потом снова наступал критический момент, и снова я ощущала угрожающе тонкую грань, как острое лезвие, прижимающееся к пульсу моей жизни. И снова пропасть, и снова последний вдох, и снова яростный рывок, как будто в состоянии аффекта! А потом опять победа, а потом опять падение… И все сначала. Вновь и вновь. И каждый раз, когда опасность оказывалась позади, и все страхи становились эфемерными, я неоднократно вздыхала с облегчением, тихо благодаря себя за то, что не сломалась. Как человек, над головой которого просвистела пуля, но чудом его не задела… Я до сих пор боюсь вспоминать те моменты…
Вся ее тирада была изречена с чувствами, с откровенностью, которую она никогда раньше себе не позволяла.
— Всем этим я хочу сказать, что мы часто не властны над происходящим, не властны перед ликом судьбы, ведь кто мы в этом муравейнике? Но вместе с тем, мы наделены какой-то сверхестественной способностью выживать и бороться. В самый трудный момент наш выбор, наша воля, наше стремление может свершить многое, даже непостижимое. Мы способны сделать этот выбор. И главное, что мы не должны забывать ни при каких обстоятельствах, — что выбор этот обязан быть в пользу жизни! Каким бы крахом не казалась действительность, какими бы ни были убытки и потери, чтобы ни пришлось пережить, но воля к жизни должна непременно вести нас к спасению. Если мы здесь, на земле, не для этого — то для чего же еще?
Она как в тумане, как если бы отделилась от своего тела и двинулась вперед, сконцентрировавшись на одной единственной точке, смотрела перед собой, смотрела во все глаза, до боли, до жжения — просто в лицо отца, не сразу осознав, что он давно уже повернулся к ней.
— И пока какая-нибудь высшая сила не остановит нас на этом пути, мы ни за что не должны сдаваться, — завершила она совсем тихо, чувствуя, как что-то невидимое сдавливает ее горло, неудержимо трясет за плечи и обдувает жутким холодом ее ноги. Только договорив, и обнаружив, что губы ее беспомощно дрожат, а тело вдруг совсем обессилило, готовое вот-вот рухнуть, Лера догадалась, что находится на грани истерики.
Отец медленно поднялся и шагнул ей навстречу. В другой момент она бы испугалась этого жеста, но сейчас была слишком растрогана и чувствовала себя опустошенной. Его лицо, испещренное морщинками, но исполненное мудрости и глубочайшей печали, приблизилось к ней, и Лере показалось, что только сейчас она увидела своего отца так близко, увидела по-настоящему, как никогда в прошлом, как ни разу в жизни. И он обнял ее, нежно и бережно, как маленькую.
— Ну что ты, что ты, — проговорил он тихо. — Неужели тебе так плохо? — И столько тепла и сострадания слышалось в его голосе, что Лера и вправду почувствовала себя совсем-совсем крошечной, одинокой и беззащитной. И это она, прежде всего она, нуждалась в поддержке и понимании. И слезы, как горячая лава, прорвались и изверглись из недр самой души. Неведомые, неслыханные ею слезы горестного облегчения, слезы абсолютного доверия и признательности. Как внезапно завершившаяся без следа болезнь, которую она носила в себе, терпела в себе — годами, всю жизнь! — что почти даже свыклась с ней. И больше ее нет. И только безумная легкость! Неимоверная, головокружительная легкость!
