Он схватил мою руку, в которой был зажат его бумажный пакет, и я поразилась теплоте и мягкости его руки. Моя же была холодна, как лед, и мне еще пришлось подождать, пока она согреется.
Сбитый ритм – скрип двери и щелчок ключа в замке – все еще отдавался эхом в ушах, пока я оглядывала пустой стол, полусапожки с невысокими каблуками и доставала бумажный пакет из сумки, которую поставила на пол.
Многие гости в баре расплачивались наличными, а не чеками или кредиткой, поэтому я часто видела пачки купюр и могла определить по их объему, сколько там денег. Я не хотела открывать пакет в палате при маме, даже если ее взгляд больше не фокусировался, поэтому, присев на корточки прямо в вестибюле больницы, я стала разглядывать четыре толстых банковских конверта, лежавших в пакете. Я достала один – в нем лежали две пачки купюр по миллиону иен, каждая с банковской лентой. Я ощупала другие конверты – они были такой же толщины.
Когда я вернулась в палату, мама уже проснулась и шумно дышала через рот, смотря в мою сторону и ничего не говоря. То ли она это делала специально, то ли это кашель выходил из ее горла, но пару раз я слышала что-то похожее на стон. Я подошла и слегка опустила ее кровать, но она застонала в знак протеста, поэтому я приподняла ее обратно. На этот раз она молчала, но, кажется, ей стало проще дышать. Я не всегда была уверена в том, что понимаю, о чем мама думает, даже до того, когда болезнь полностью лишила ее возможности говорить. Ее настроение постоянно менялась, она часто упрямилась по довольно странным поводам. Но все же я знала ее, как никто другой, даже сейчас, когда она больше не разговаривала.
Хотя зима еще не наступила, солнце садилось рано, и пока я была во дворе, там было светло, но теперь же на кровать падал мягкий вечерний свет.
– Дни стали короткими, – проговорила я, сидя на самом краешке маминой кровати, а не на стуле, и в общем-то я не ждала ответа. После того, как мама снова легла в больницу, она иногда отвечала «угу» или «ага», но чаще молчала, а порой вообще громко бормотала что-то странное. Она больше не могла поддерживать свой привычный образ с помощью громких, напыщенных фраз.
– Да, стали.
После этой неожиданно четкой реплики я посмотрела маме в лицо, а не в сторону, как обычно. По-видимому, она ответила мне рефлекторно, поскольку ее взгляд по-прежнему блуждал в каких-то неведомых далях.
– К тебе приходил посетитель.
– Угу.
– Он принес деньги.
– Ага.
– Мы были еще беднее, чем я думала?
– Ага.
– Лучше бы ты вышла за него.
– Да.
– Мало того что ты родила от женатого, ты могла бы выйти замуж и не знать горя. Ты могла бы жить нормально, не выступать полуголой, и ты бы наверняка не заболела. Ты могла бы писать стихи, причем неважно, платили ли бы тебе за них или нет.
Я говорила и говорила, зная, что за мамиными реакциями ничего не кроется. Никогда еще в жизни я не задавала ей столько разных вопросов: сама она иногда осыпала меня разными вопросами, а я вот ее ни о чем не спрашивала. Придешь ли ты завтра? Почему папа не живет с нами? Сколько денег ты зарабатывала уроками языков и продажей стихов? Почему ты красилась и носила чулки, даже если ни с кем не встречалась? Почему ты не злилась, когда я пила и курила? Почему мне нельзя было видеться с папой? Ты знаешь, чем я вообще занимаюсь? Ты знаешь, что я врала тебе? Почему ты тогда ткнула в меня сигаретой, а не стала бить и не выгнала? Но об одном я еще не спрашивала.
– Когда у меня впервые начались месячные, моя подруга по школе, которая сходила со мной в магазин за прокладками, заодно дала мне презервативы и положила их в сумку, но утром я их не нашла. Ты их выкинула?
Моя мама отвечала как-то невнятно и глупо, ее глаза были полуприкрыты, поэтому я попыталась задавать ей вопросы, которые не имели ни особого значения, ни смысла. Конечно, ответа я не получила. Я взяла пульт, который был засунут между матрасом и бортиком кровати, и опустила маму чуть ниже, теперь она лежала параллельно полу. На этот раз она не промычала, удобно ей или нет. Вошедшая медсестра принесла обед, и я встала, чтобы взять поднос, затем поставила его перед мамой и немного подождала, но она все равно не стала есть. Затем я села на самый краешек постели.
– Мой ожог не связан с папой, не так ли?
Мама едва коснулась подноса, даже не притронувшись к чаю, голова ее склонилась на подушку, и она закрыла глаза. Я буквально шептала, и она едва ли могла меня слышать. Мама не открывала глаза. Она слегка приподняла веки, когда медсестра принесла таблетки, но потом быстро заснула и ее брови нахмурились.
Возможно, мама хотела сжечь мою кожу. Или, может быть, моя кожа, которая была плотью от ее плоти, была и ее кожей? Я открывала другие конверты, на глаз проверяя размер пачек, и вдруг поняла, что у меня нет ни сейфа, ни шкафчика, чтобы хранить столько денег. До этого я не приносила домой больше месячной зарплаты, не считая дневной выручки, за вычетом стоимости макияжа и штрафов, и никаких ценностей у меня не было.
