Дверь в мамину палату была открыта, и я увидела там спины нескольких человек. Я медленно подошла к ним и нарочно пошуршала пакетом, чтобы обратить на себя внимание. Мама была жива – из ее горла доносился звук, и, похоже, врач высасывал оттуда мокроту. Это был тот же самый доктор, который принимал маму, когда мы приехали в больницу на такси.
– Мокрота не мешает ей дышать. Но у нее нет сил, чтобы ее откашлять, поэтому мы ее отсасываем время от времени. В следующий раз этим займется медсестра.
Доктор вытащил трубочку изо рта мамы и, положив ее на серебристого цвета поднос, посмотрел мне в лицо, потом опустил глаза, потом снова поднял их на меня и произнес эти слова. Я пробормотала «спасибо» – было странно выражать благодарность, но я не знала, что еще сказать, и только с тревогой смотрела на маму, когда доктор уступил мне место и направился к стене, где была раковина. Кроме нас здесь была еще одна медсестра. Мне было стыдно стоять здесь, когда от моих волос так неприятно пахло, но я решила, что было бы странно не подойти к маме, и я подошла к подушке, стараясь стоять подальше от доктора. Мама улыбнулась и сказала что-то вроде: «Высосали мокроту», а затем более четко: «Я не могла дышать».
– Вам, наверное, тяжело приходить сюда каждый день. Вам бы следовало выспаться, ведь забота о больных родственниках – дело серьезное.
Я подумала, что в его словах был сарказм, но его тон был мягок. Затем он продолжил:
– Можно я поговорю с вами и мамой? – очевидно, что ответить отказом было нельзя. – Думаю, боль сейчас довольно сильная. В груди есть несколько областей, с которыми мы уже ничего сделать не сможем. Вы как? Сколько вы еще готовы продержаться? Вы можете сказать, хотите ли вы еще бороться?
– Да, – мама была в ясном сознании по сравнению с тем днем, когда я была в комнате. И звучала она почти так же, как тогда, когда была здоровой. – Думаю, мне нужно немного времени.
– Немного – это сколько?
Теперь доктор говорил совершенно иначе, как педиатр, обращавшийся к больному ребенку. Стройный мужчина с усами над губой. Если встретишься с ним на улице, то не подумаешь, что он богат.
– Я хочу немного поговорить с дочерью. Я хочу кое-что написать.
– Вы еще можете пошевелить рукой?
Мама в ответ приподняла и опустила руку и сделала несколько коротких выдохов. Как будто она поднимала тяжелый груз. К ее лбу прилипла прядка, я убрала ее. Лицо мамы было покрыто пушком, поэтому я вдруг подумала, что раньше, видимо, она старательно от него избавлялась. Кажется, мама потеряла половину волос по сравнению с теми днями, когда была у меня. И это было странно – ведь она больше не проходила ни лучевую, ни химиотерапию. Может быть, волос стало меньше, потому что она не хотела жить.
– Вы, наверное, устали, но подумайте, чего бы вам хотелось. И мы, и ваша дочь с радостью вам поможем, только скажите.
Доктор решил и меня включить в группу тех, кто мог что-то сделать для мамы. Хотя я уж точно никак не могла продлить ее дни.
– Хорошо, – пробормотала мама и закрыла глаза.
Доктор прямо посмотрел на маму, затем повернулся ко мне и кивнул. Я подумала, что он хочет выйти, и подошла к двери, чтобы проводить его. Он встал в проеме, чтобы его не было видно от кровати, и посмотрел на меня: «Теперь, пожалуйста, не выключайте телефон, даже ночью – все может кончиться сегодня или через неделю». Медсестры улыбнулись мне и вышли в коридор. Для меня и для мамы и вся больница, и этот коридор были слишком чистыми и просторными – оставаться здесь было роскошью. Я не знала, как себе представлял тот мужчина, вручивший мне деньги, сколько еще проживет моя мама, но ее тело наверняка столько стоило. Ведь ее белые, изящные формы сводили и других мужчин с ума.
После того, как доктор и медсестры ушли, я подошла поближе к маме, которая открыла глаза. Она не смотрела мне в лицо, но явно хотела со мной поговорить. После того, как она уехала, ее реплики, обращенные ко мне, были максимально конкретными: «Хочу яблочного сока» или «Спина болит».
– Бросила курить?
Мама оставалась в сознании, и этот вопрос прозвучал если не совсем отчетливо, то достаточно громко. Я ответила, что курить я брошу, и сразу же пожалела, что не выкурила сигарету снаружи перед больницей. Покурю после обеда.
Мама тоже курила, по меньшей мере пока мы жили вместе, да и шрамы у меня остались от зажженной сигареты. И я, и она это помнили.
– Бросай.
Это слово она произнесла отчетливо. У нее были сухие губы, и я подумала, что, когда она заснет, стоит нанести на них бальзам. Пушок на лице ее совершенно не беспокоил, поэтому я подумала, что с ней все хорошо. Снаружи за окном было светло, в больничном окне виднелось то же голубое и ясное небо, на которое я смотрела, когда уходила из квартиры хоста.
– Ты не узнаешь то, чего не знаешь, – сказала она еще четче.
– Ты о чем?
– Ты знаешь только то, что знаешь.
