Мама могла отвечать на мой вопрос или нет – но она закрыла глаза и будто слегка улыбнулась. С закрытыми глазами она повторила: «Ты знаешь только то, что знаешь», и замолчала. Под носом у нее была кислородная трубка: мне всегда казалось, что последние минуты жизни мы проводим под капельницами и трубками, но мама, которая ждала смерти, умирала почти без ничего. Я не хотела, чтобы разговор прекратился, и поэтому продолжила:
– Спасибо. Может, ты меня не так ненавидела.
Я сформулировала это не как вопрос, без вопросительной интонации в конце. Когда я была маленькой, мама часто забывала обо мне, она спокойно уходила и оставляла меня одну. Мне не нравились ее стихи. Я и она вдвоем в тесной квартире, взрослая женщина и ее дочь, – все пространство было заполнено валяющимися в беспорядке распечатками, мусором, канцтоварами, а в ее стихах всего этого не было, и поэтому мне они не казались хорошими. Ее стихи не были похожи на стихи женщины, жившей в комнате с татами и выступавшей в клубе. Мир, который она хотела изобразить, был другим: это был мир, где росли цветы, которые она высаживала на крошечном пятачке в комнате, слишком маленьком по сравнению с балконом. Туда падали вечерние тени, скрывавшие ночной пейзаж – там было все, что она так любила. Из квартиры, где мы жили, едва было видно реку. Когда мама писала стихи, мне запрещалось с ней разговаривать, но я не знала, пишет ли она их, когда смотрит на реку, поэтому в эти моменты я тоже молчала. Мне казалось, что мама ненавидела не только тот овощной, но и весь наш район, и нашу квартиру тоже.
Когда я была подростком, то терпеть не могла то место, где мы жили. Я могла в юности показать ожоги своим друзьям, чтобы те меня пожалели, но после того, как я ушла из дома, я перестала их показывать. Я стала работать в баре, потому что тогда у меня еще не было моих татуировок, а там можно было работать в костюме, а не в платье. Я смирилась с ожогами от сигареты, но стыдилась своих необычных шрамов от горевшей футболки на руке и на плече. Я ушла из дома в семнадцать, и я стеснялась своего тела. Мои подруги, с которыми я проводила время, жили либо с парнями, либо на чьи-то деньги. И если бы одна из подруг, работавших в баре, не пустила бы меня пожить у нее за небольшие деньги, то я либо стала бы бездомной, либо вернулась к маме.
Я работала в патинко и в идзакая[10], зная, что не смогу постоянно оставаться у той подруги. Потом, все еще будучи девственницей, я начала работать в барах – и после двадцати, когда я доделала татуировки, скрывающие шрамы, я стала заниматься сексом. Но я по-прежнему боялась и не хотела, чтобы кто-то трогал мое предплечье, где были шрамы и следы от ожогов. Я помнила выражение маминого лица, когда она воткнула окурок мне в руку: у нее на лице отразилось страшное отчаяние, словно она была в панике и забыла все остальное. Нет, она не злилась, но, по-видимому, что-то ее совершенно страшным образом раздражало. Когда я сидела в комнатке за баром, я вспоминала ее лицо. Наверное, она знала, где я работаю, но я не говорила об этом.
– Скоро ты не сможешь говорить.
Мама открыла глаза, посмотрела на меня и пробормотала что-то вроде:
– Да, конечно.
Ее голос был тихим и задумчивым, наверное, она находилась под действием лекарств.
– Я рада, что ты есть, – выговорила она, и ее голос стал еще слабее, но я не расслышала ее с первого раза и переспросила.
– Я рада, что ты есть. Я твоему папе так и говорила.
И я впервые услышала, как она назвала отца папой.
Такси остановилось перед домом. Когда я, пошатываясь, вышла из машины, небо уже совсем просветлело и наступило утро. Осенний воздух был свежим и прохладным, будто начался новый месяц. Моя поясница замерзала в короткой кожаной куртке, и я пожалела, что не надела шарф.
Обойдя дом, я толкнула тяжелую дверь на парковке и поднялась по боковой лестнице на третий этаж. Я думала, что моя походка будет тяжелой, но поднималась я легко, только глухо стучали каблуки. Я привычно всем весом навалилась на тяжелую дверь в коридор, и послышался знакомый скрип. Когда я возвращаюсь домой ночью, то сразу вставляю ключ в замок и поворачиваю его налево до того, как дверь захлопнется. Но в этот раз мои руки были заняты. Я тихо стояла, молча слушая, как медленно закрывается дверь. Теперь я впервые слушала этот звук. Поставив на пол пакет и открыв сумочку, чтобы достать ключ, я вставила его в замок, повернула налево и услышала щелчок замка. Теперь я не воспринимала скрип двери и щелчок замка как нечто связанное единым ритмом и не воспринимала их как что-то неприятное.
Я подняла пакет с пола и занесла его внутрь. Сбросив с распухших уставших ног одну за другой туфли, оставила их у входа и пошла в ванную, так и не сняв ремешок сумки. Отражение в зеркале выглядело уставшим, кожа казалась несвежей. Я не ела почти сутки, поэтому мне ужасно хотелось чем-нибудь перекусить. Вымыв руки с мылом, я вытерла их вчерашним полотенцем и разложила все, что хотела, на низком столике.
