Я быстрым шагом пошла к станции, так ничего и не купив и ничего не сказав. Я почти бежала, и между бедрами было странное ощущение, наверное из-за того, что они соприкасались с тазом хоста. Кажется, мы занимались сексом, но я не помню, кончил он или нет. Я боялась, что меня стошнит прямо на его чистые свежие простыни, поэтому я не кончила, но ощущение наполненности в вагине было приятным. Он сказал, что с Эри они не трахались, – мне не хотелось ему верить, но думаю, что так скорее всего и было.
Когда мы допили текилу, новые заказы уже не принимались, и счет, принесенный официантом, не перевалил за сто тысяч иен, поэтому я не стала лезть в конверт, лежавший в сумке, а достала банкноты из кошелька. Я подумала, что мне сделали скидку – с учетом того, что в счет входили плата за столик, пиво, сётю, закуски к текиле, плюс стоимость услуг и чаевые хосту. Хотя, наверное, сумма и выходила приблизительно такой, так что о скидке я даже и не спрашивала, раз она была такой маленькой. Может быть, это из-за той палочки я напилась так, что врезалась в лифт, и хост проводил меня, пропустив собрание после работы. Я не помню, о чем мы говорили, но, возможно, я просто хотела увидеть собаку. Проснувшись, я не испытала сожаления или разочарования, разве что в голове слева что-то болело.
Я дошла до станции быстрым шагом и принялась искать проездной в сумке, но поскольку я редко им пользуюсь, то не смогла его найти. В лежавшем в сумке конверте было много денег. Когда я стояла под душем, хост проснулся и предложил проводить меня до станции, но я отказалась. Затем, когда он в свою очередь пошел в душ, я убедилась, что пачки денег на месте, хотя мне и было стыдно. Собака, которую я раньше видела у Эри, веселилась и прыгала, высунув язык, в ожидании лакомства из моей сумки. Впервые за много месяцев я купила билет и доехала до больницы, где умирала мама, на поезде. В последний раз я ехала на поезде в день похорон Эри.
Мне казалось, что на вкус мама уже не отличает сок от желе, но подумав, что сок мог бы ее порадовать, я пожалела, что не купила его. У меня в голове по-прежнему раздавался голос этого мужчины за тридцать, обращавшегося с помощью слова «мать» к женщине-продавщице в овощном, сыном которой он явно не был. Мама терпеть не могла этот магазин, хотя вряд ли бы она догадались, что сок оттуда. Да и я была не так воспитана, чтобы сказать «мать» кому-то, кроме мамы. Это слово, за которым стоит моя мама, которая когда-то владела моим телом, теперь было наполнено особым смыслом. Мама, у которой день рождения был в начале года, хотела умереть до того, как ей исполнится пятьдесят четыре. Мне придется хоронить и сжигать тело пятидесятитрехлетней женщины, моей мамы, чья кожа и волосы так постарели. Ее кожа, кровь, плоть – все исчезнет в огне, но ее кости останутся, как, наверное, и зубы.
Поезд не останавливался на ближайшей к больнице станции, поэтому я решила пройтись еще минут пятнадцать. Я размышляла, не стоит ли взять такси, но людской поток в этот час был огромен, и я прошла мимо стойки. Если бы не мои визиты в больницу, у меня бы и не было возможности подышать свежим воздухом где-нибудь еще, помимо своего района. Теперь, когда моя подруга-домохозяйка, жаворонок, сбежала, я не могла представить, как это возможно. От мамы мне досталось роскошное и здоровое тело, шрамы, которые снижают его стоимость вдвое, и вот сейчас, в тот момент, когда моя молодость превращается в зрелость, – время, которое я могла бы потратить на утреннюю прогулку. Передо мной шли серьезные мужчины средних лет в костюмах, прыгали вороны, ехала тележка работника, наполнявшего автоматы с едой, валялась банка кофе, расплющенная тележкой – и все эту повседневную жизнь мне тоже подарила мама.
В вестибюле больницы я снова, уже в который раз получила гостевой пропуск. Я стояла перед панелью с цифрами в одном из лифтов, когда туда зашли две женщины и, расположившись в углу, принялись обсуждать мою татуировку. У них был легкий западный акцент, и они не понимали, что я их слышу – или же их это совершенно не заботило. «Но у сына Акаси-сан тоже татуировка, и когда она умерла, он пришел на похороны с детьми». «А, да?» – и они вышли из лифта на седьмом этаже. У одной в руках были цветы, у другой – бумажный пакет из дорогого овощного.
Лифт снова тронулся, и мне показалось, что из моего тела выпустили воздух, и это ощущение сохранилось, когда я вышла на этаже, где лежала мама. У лифта стояла знакомая медсестра, я кивнула ей и затем быстрым шагом, чтобы избежать посторонних взглядов, пошла к маме. Мои каблуки смешно цокали по коридору. Я приняла душ у хоста, но не стала мыть голову. Здесь, в стерильном воздухе больницы, от моих волос неприятно пахло алкоголем и табаком. Но от аромата духов мою маму точно бы затошнило, а сама я, все еще находившаяся в состоянии легкого похмелья, не люблю сильные запахи.
