— Надо будет попросить Алекса познакомить меня с каким-нибудь толковым биологом. Надеюсь, он прольет свет на свойства собранных мною грибов и их возможной причастности к галлюцинациям. И на животных со светящимися следами.
— А если он проболтается?
— Алекс точно не проболтается.
— А биолог?
— Значит нужно попросить Алекса, чтобы он познакомил меня с биологом, умеющим держать язык за зубами.
— А что делать с орнаментом?
— Здесь мог бы помочь лингвист или историк, но где их взять — это очень редкие профессии.
— Значит, придется самому попробовать расшифровать перерисованные символы.
— Простите, это вы со мной разговариваете? — спросил сидящий рядом с Андреем мужчина.
— Нет, нет, извините, просто мысли вслух, — ответил Андрей; он не заметил, как стал вести внутренний диалог в полный голос. Диалог… Этот голос в его голове. Когда он появился? В детстве? В юности? — Андрей не помнил. И кто он? Какой из голосов принадлежал Андрею, а какой был чужим — нет, оба принадлежали ему, оба выражали его мысли, оба знали все, что знает Андрей, и не знали то, чего он не знает, оба голоса были Андреем, что не мешало им иногда спорить друг с другом. Но они всегда приходили к консенсусу. Один из голосов иногда отыгрывал роль другого человека и вдвоем они репетировали предстоящий с этим человеком разговор. Впрочем, эти репетиции почти никогда не угадывали настоящий ход диалога — Андрей не мог разобраться в своей голове, куда уж ему разобраться в чужой. Однако внутренний диалог был полезен для решения технических задач — один голос зачастую не соглашался с другим, предлагая другие пути решения, контраргумент на аргумент, теза и антитеза, и в результате спора рождался оптимальный вариант. Андрей видел, что некоторые инженеры тоже что-то беззвучно обсуждают сами с собой, еле шевеля губами, и надеялся, что он не один такой, что это особенности профессии, но так ни у кого об этом и не спросил.
Достаточно порефлексировав о собственной уникальности, Андрей вернулся к прежним думам. Историки встречались только среди касты правителей, они имели доступ к засекреченным архивам и рьяно защищали свои знания. Впрочем, никто ими и не интересовался, все жили сегодняшним днем, прошлое было туманно и непредсказуемо. Единственное, о чем все знали, так это то, что доблестные предки спасли всю планету от абсолютного зла, защитив другие страны. А зло это было то ли большой войной, то ли природным катаклизмом. Другие же страны приписывали этот подвиг себе, на почве чего постоянно возникали дипломатические войны. Лингвистов же было мало, так как все языки давно перемешались, породив общий надязык, правила упростились, написания слов стали произвольными, древние языки забылись (а именно к ним мог принадлежать найденный орнамент) и окончательно умерли, не оставив не только людей, которые бы на них говорили, но и тех, кто хотя бы понимал. Не осталось и книг, написанных на этих языках. Единственный язык, сохранившийся с древних времен и чьи правила были строгими и неизменными, назывался «математика».
— Математика! Возможно, она поможет расшифровать этот орнамент.
— Да, других возможностей я пока не вижу.
Поезд приехал на нужную станцию, Андрей вышел из вагона и пошел в сторону промышленных зданий.
— Привет, Андрей. Говорят, вы с Алексом обнаружили порчу в полискрине, — окликнул его на проходной охранник.
— Здравствуй, Алексей Петрович. Да, обнаружили.
— А что это за порча? — охраннику явно было скучно весь день сидеть на привязи, он был рад воспользоваться подвернувшимся случаем расспросить Андрея.
— Да я даже не знаю — какие-то червячки, — попробовал прекратить разговор Андрей.
— А я слышал, что такие червячки в посольство Миродара привозят, — не сдавался Петрович.
— Не знаю, — буркнул Андрей, проходя турникет. Охранник остался поджидать следующую жертву.