Дано оперативное задание. Дан определенный срок. Нет никакого бумажника и не было. Все рубильники включены, все связи использованы. Из тех, кто наслышан обычно, никто о бумажнике не слыхал. Из тех, кто мог видеть его и держать в руках, никто не держал и не видел. Закавычка. Но у кого хватило бы совести ставить ее в упрек инспектору Бурлаке? У начальника отдела? У начальника отделения? У Кручинина? Все сошлись на том, что поиск не удался. Месяц, к примеру, назад Бурлаке только того и нужно было бы. Баба с воза — кобыле легче. Но то ли Кручинин заразил его, то ли сам он заболел этим бумажником… Одним словом, терпение, Алексеич, терпение! Он стал находить вкус в канители, которой, казалось, не будет конца. Все его усилия были тщетны, все предположения шатки, а дома, когда Машка спрашивала, как дела, он неизменно щелкал языком и горделиво выставлял большой палец.
Перед Кручининым, однако, выхваляться было нечем.
Ходил Кручинин в прокуратуру, знакомился с материалами расследования. Это по поводу смерти Подгородецкой. Дело прекращено. Прогорела твоя версия, сказал Кручинин, очередная. Злорадный был, черт, но, надо признаться, злорадство это подстегивало.
Бурлака сам про себя говорил, что человек он не гордый. Я, говорил он, парень без запроса: цену даю себе божескую; можно сказать, по себестоимости. А неизменное прищелкиванье языком и горделиво выставленный палец — это наподобие домашних туфель, которые в разгар рабочего дня дремлют себе под диваном. Он очень бы хотел продвинуться по службе и заранее высчитывал прибавку к жалованью, но всякие служебные выгоды нужны были не ему, так он понимал, а семье, которую в работе отделял от себя. В работе он сам себе был хозяин и ни за какими лаврами не гнался. И если раньше по-товарищески или с завистью дивились его особому нюху, а теперь, должно быть, перестали, потому что подвел-таки нюх, — ему на это было начхать. Без запроса, повторял он. По себестоимости. Хотите — берите, а нет — ваше право.
Что же касается Подгородецкой, то никто ему версий не заказывал и никому он их не выдавал. Смешно подначивать! Версии не высасываются из пальца. Быстро они управились, кстати, в прокуратуре.
— Бритва, — сказал Кручинин. — Вопрос ясен.
Там, в туалетной, из раковины, из-под крана, открытого загодя, воды натекло по щиколотку. Но бритва упала на табурет, и оказалось, что отпечатки пальцев на ней Тамарины, других нет. А бритва ей принадлежала, никто из парикмахеров бритвой этой не пользовался, других отпечатков и быть не могло. Самоубийство.
— Примем к сведению, — сказал Бурлака.
В каждом уголовном деле наступает момент, когда сотрудник оперативной службы как бы складывает свои полномочия и отходит в сторону. Этот момент всегда был приятен Бурлаке: плоды взращены, пожинать будет следователь, на то и разделение труда. Какой-то порог остался позади, а впереди — новые. Что день грядущий нам готовит? Бурлака всегда с предвкушением особой приятности ждал этого момента, но нынче не ждал его почему-то, не желал. Рано было загадывать? Да не так уж и рано. Чтобы избежать подначек, он предусмотрительно помалкивал, однако же ощущение близости этого, нежеланного теперь, момента не покидало его. Он чувствовал: нужен один лишь шажок, в единственно верном направлении, с единственным шансом на удачу — и можно сдавать полномочия. Чем раньше это произойдет, тем выше будет цена инспектору Бурлаке, но он-то цены не завышал. По себестоимости. Хотите — берите. Канительное было дельце, а расставаться с ним не хотелось. Смех? — Да ладно, кури уж, — смилостивился Кручинин.
Они посидели молча, думая каждый о своем; Кручинин встал, порылся в сейфе, захлопнул его — чересчур уж стукнул дверцей, достал из стола папиросный коробок, где хранилась знаменитая хвоинка вместе с колесиком от электробритвы.
— Без надобности, — кивнул Бурлака на коробок.
— Это? — спросил Кручинин, разглядывая колесико. — Но смотри, какое стечение случайностей! Какая ложная цепочка! У потерпевшего в бритве не хватает той же детальки, что и у Подгородецкого. Подгородецкий находит ее, но слишком поздно. Жена уже принесла из парикмахерской обыкновенную опасную бритву. А если бы нашел раньше? Не принесла бы?
— На! — протянул руку Бурлака. — Погадай. Так и быть: отбей у меня хлеб.
— А это?
Это была знаменитая хвоинка.
— Да что в ней толку!
— Давай порассуждаем, — хмуро разглядывая ее, сказал Кручинин. — С бритвами вопрос ясен. А с этим… Откуда она все-таки взялась у него в кармане — иголка от сосны? Я из лесу вышел, был сильный мороз — это исключено.
— А почему?
— А потому что — в пиджачном кармане! — раздраженно ответил Кручинин. — Неужели ему понадобилось разгуливать по лесу в пиджаке? Подставь вместо леса парк, сквер, какой-нибудь подмосковный или сибирский город-спутник, где сосны — на улицах, суть не изменится.
