Германская четверка поручила Кляйнерту объясняться, и он смотрел на Ньемана с насмешливой улыбкой преподавателя, чувствующего превосходство над учениками.
– Мы с коллегами пришли к общему мнению. Я лучше их знаком со всеми деталями дела.
– Вы хотели сказать, «мы» знакомы?
– Они допускают, что мы сэкономим время, если допрос буду вести я.
– По-прежнему избегаете слова «мы»?
Кляйнерт вздохнул и достал из кармана крошечный ключ. Два щелчка – и Ньеман свободен.
– Вы пойдете со мной. – Комиссар улыбнулся Иване. – Оба. Но не будете вмешиваться и не произнесете ни слова.
– Король тишины, – прокомментировала Ивана и щелчком выбросила окурок.
В кино освобожденный от браслетов герой долго и нудно массирует запястья, но Ньеман не был склонен к эксгибиционизму. Он сгорал от желания поговорить по душам с оборванцем-собаководом, который выращивает чудищ в красноземной галерее.
Они отправились в путь на двух машинах. Допрос решили провести в больнице. Без ордера и адвоката. Иоганну Броху отказали в праве на один телефонный звонок, что было совершенно незаконно.
Ньеман начал проникаться уважением к этим бошам.
– Мне нечего сказать, – заявил сидевший на больничной кровати подонок.
Они находились в ярко освещенной и более чем скудно меблированной палате. Белая комната напоминала скорее камеру психлечебницы, что вполне соответствовало ситуации.
Кляйнерт отослал дежуривших в коридоре полицейских, штутгартцы караулили на пороге, а комиссар сидел напротив Броха, пристегнутого за одну руку к прутьям спинки кровати.
Ньеман и Ивана стояли поодаль, она курила, нарушая все правила, и майору казалось, что с каждой затяжкой хорватка тает, как ледяная фигура.
Иоганн Брох сказал что-то по-немецки и жестом пояснил, что тоже хочет сигарету.
Кляйнерт отказал – явно в грубой форме.
–
Ньеман по звучанию слов догадался, что комиссар приказал задержанному говорить по-французски.
– Ради этих двух придурков? – Брох бросил на них ненавидящий взгляд.
Держался он нагло, не испугался, увидев «легавых, которым всего два часа назад надрал задницы», не кричал «Караул!» и не требовал вызвать адвоката. С забинтованной головой, распухшим лицом, заклеенным пластырем, он хорохорился, угрюмо глядя на полицейских. Закоренелый преступник, много раз имевший дело с правосудием.
– Зачем ты стрелял, когда мы приехали? – спросил Кляйнерт.
– Не люблю чужаков, нечего шляться по моей земле.
– Тебе есть что скрывать?
– Да ни черта у меня нет! Я – егерь, работаю на уважаемую ассоциацию.
Брох говорил с ярко выраженным эльзасским акцентом, так хорошо знакомым Ньеману.
– А твои «кровавые собаки»?
Брох пожал плечами. Руки он держал зажатыми между коленей, как два заряженных ствола. Он был некрупным, но крепко сбитым, подвижным и явно очень сильным физически. Настоящий лесовик – хитрый, злобный и ядовитый.
– У нас что, запретили разводить псов?
– Эту породу – да, и тебе это отлично известно.
– Плевал я на запреты! Мои детки никому плохого не делают, так что нечего их запрещать.
– Два дня назад один из твоих «мальчиков» напал на графиню фон Гейерсберг.
– Брехня, – ухмыльнулся Брох, – она хорошая баба, добрая.
Собачник наклонился к Кляйнерту. Комиссар не сдвинулся ни на миллиметр – его трудно было испугать.
– Этих собачек дрессируют для защиты Гейерсбергов.
– Объясни…
Брох откинулся на спинку кровати:
– Нечего объяснять.
– Это ты с дружками двадцать лет назад спустил рёткена-чемпиона на цыганскую малышку?
Пауза затянулась. Брох смотрел на полицейских исподлобья, и его взгляд не сулил ничего хорошего.
– Мы за это заплатили.
Итак, за Марию отомстили – не закон и не суд, следов не осталось, Гейерсберги всегда умели заметать следы, и правосудие тоже вершили сами.
– За что меня тут держат? – внезапно взорвался Брох. – Допрос устроили, как виноватому. – Он наставил указательный палец на Ньемана. – Я – жертва, а вот этот – сволочь! Избил меня. Хотел убить. Ему самое место в каталажке!
Никто не повелся на его истерику, Кляйнерт только поморщился:
– Где ты был в ночь с третьего на четвертое сентября?
– Не знаю. Дома. А что?
– Я уже сказал – одна из твоих собак напала на графиню.
– Одна из моих? Да почем вам знать, что она моя?
– На ней была та же татуировка, что у рёткенов из твоего подвала.
– Вы ничего не докажете. Татушку можно сделать любому кобелю. Это не доказательство.
– Нет, это знак очень
– И что?
– Почему ты выбрал этот символ?
– Понравился…
– Две перекрещенные гранаты? Нацистский символ?
– Это не преступление.
Ответы Броха никуда их не выводили, а он как будто развлекался, загоняя их в тупик.
– Кто пометил твоих псов?
– Не помню.
– Откуда у тебя эти звери?
– Понятия не имею. Наша семья всегда их разводила.
– Ты – потомок одного из Черных охотников?
– Откуда мне знать?
– Твой отец работал на Гейерсбергов?
– Все на них работают, они тут хозяева.
