Постаревший, но всё ещё крепкий и бодрый, Лай правил Фивами. Увы, минули те счастливые времена, когда фиванцы прославляли своего правителя, когда верили ему и трудами своими и торговыми походами приумножали богатства и славу города. Теперь всё чаще собирались они на площади агоры и требовали, чтобы Лай ответил народу, чем город прогневил богов, что за причина привела чудовище на поселение в окрестностях Фив. Лаю всё труднее было успокаивать людей, тем более, что городские запасы скудели день ото дня и вскоре могло наступить время голода, а это сулило смуты и кровопролитие. Торговля других полисов с городом прекратилась, купцы объезжали Фивы, стараясь даже не смотреть в их сторону. Жители беднели год за годом и беспокойство овладевало ими всё больше и больше. Лай не мог дать ответов на вопросы горожан. В один прекрасный день он решил отправиться в Дельфы, испросить оракула о причинах напастей.
И вот колесница с возницей и Лаем, в сопровождении четвёрки конных направилась к воротам города. Колесницу провожали граждане в надежде на избавление от чудовищного тирана, принесшего им столько бед.
В день посещения храма Эдип решил покинуть Дельфы, но и не возвращаться в Коринф. Плащ промок насквозь. Дождь струйками стекал по носу, щекам, подбородку. Эдип не чувствовал ни мокрой одежды, ни холода. Он всё ещё слышал голос оракула: «Тебе суждено убить своего отца и жениться на собственной матери, и прокляты богами будут дети твои». Фраза множилась и уже многоголосием стучала в висках. «…убить…отца…жениться на…матери…прокляты …дети твои».
Ответ исчерпывающий. Почему же Аполлон не ответил мне на мой вопрос? И что мне делать? Как быть дальше? Как жить? Вопросы бесконечной вереницей одолевали Эдипа, а ответить на них он был не в состоянии. Он, не торопясь брел вдоль городской стены. Дорога шла верхом, часть города на ближайших холмах едва просматривалась за густой завесой дождя. А Эдип видел улицы Коринфа, дворец отца, лица друзей, мягкие руки матери… «Конечно, я приду в Коринф и…что и? Разве богов обманешь? Или отдаться на волю судьбы!? О! Великий Громовержец, ужели на Олимпе не зрят несправедливости этой жестокой кары на неповинного? Но, если Мойры так распорядились моей жизнью, не смогут боги судить меня.
Мой бедный отец, я слишком люблю тебя, чтобы выполнить предначертания богов. Что во мне может вызвать гнев, способный пробудить дикие инстинкты? И даже, если богам будет угодно заставить меня свершить неслыханное преступление, ослепив мой разум — придя в себя, смогу ли я простить себе злодеяние? А мои друзья, мои сограждане! Кем я стану в их глазах!? О, это невыносимо.»
Спустя двадцать четыре дня, после полудня, одинокий скиталец с посохом в руке, остановился в тесном ущелье у подножия Парнаса, на пересечении трёх дорог. Одежда его пообтрепалась и была грязной, кое-где виднелись дыры. ремни сандалий оборвались и вместо них верёвки держали подошву на ступнях. Лицо, обветренное на солнце и холодном ветру, обросло тёмной щетиной и трудно было бы определить возраст этого путника. Он стоял на узкой развилке. Слева и справа громоздились скалы, в проёме — пронзительно-синее небо притягивало взгляд. Скиталец огляделся, подыскивая камень, на котором можно было бы отдохнуть, как вдруг, сзади послышался топот коней и грохот мчащейся колесницы. Едва путник успел обернуться, высокий голос глашатая заорал:
— Эй, оборванец, посторонись с пути, не то…
