Я стиснул зубы. Он понимал. Он всё прекрасно понимал.
— Больно? — спросил Виктор, глядя на него исподлобья.
Палыч помолчал, потом чуть качнул головой.
— Нет… Уже нет. — Он прикрыл глаза на пару секунд, будто собирался с мыслями. — Знаешь, Марк… Всегда думал, что если доживу до такого момента, то вспомню что-то важное. Типа смысл жизни найду. Или скажу что-то, что все потом повторять будут, как мудрость старика… — он хрипло усмехнулся, но тут же поморщился. — А в голове только компот.
Я моргнул.
— Компот? — переспросил я, думая, что ослышался.
— Ага… домашний… с пенкой сверху… в детстве мать варила. — Он сглотнул, дыхание стало чуть слабее. — Почему, когда помираешь, думаешь не о чём-то великом, а о всякой ерунде? Как сосед гнался за тобой с веником, когда ты украл у него вишню… Или как котёнка впервые на руки взял…
Он замолчал, взгляд его сфокусировался на мне, стал жёстче.
— Слушай… Ты ведь выживешь. Я знаю. — Его пальцы дрогнули, будто хотел схватить меня за руку, но сил не хватило. — Я не знаю, что там в этом лагере на самом деле, но ты… ты не ведись. Ты сильный. Сильнее всех нас. Я так и не понял, в чём твой секрет, но он точно есть. А ещё ты вроде умный. Слишком умный, чтобы просто верить, что всё как надо.
Я хотел что-то сказать, но слова застряли где-то внутри, и вместо них я лишь сжал его ладонь.
— Если вдруг выберешься… — его голос стал тише, совсем слабым. — Если что-то изменится… Не дай им сделать из тебя чудовище. Не будь, как они.
Он глубоко вдохнул, задержал дыхание, будто собирался ещё что-то сказать. Но вместо слов выдохнул… и больше не вдохнул.
Я смотрел на него, на его безжизненное тело, на слабую улыбку, которая так и осталась на губах. Потом медленно закрыл ему глаза.
В салоне было гробовое молчание. Кто-то тяжело сглотнул. Даже те, кто знал Палыча всего пару дней, всё равно чувствовали эту пустоту.
— Слышь, парни… — пробормотал я, ощущая, как в горле встаёт ком. — Если когда-нибудь всё наладится… поднимите за него что угодно. Хоть воду, хоть спирт.
Виктор молча кивнул, не поднимая взгляда.
В Урале по-прежнему никто не говорил. Только глухо гудел двигатель, унося нас дальше в лагерь. И теперь нас было меньше.
Урал замедлился, тяжёлый скрип тормозов прорезал тишину, когда машина остановилась перед воротами кампуса. Гул двигателя стих, и внутри стало слишком тихо. Никто не спешил вставать. Все просто сидели, переглядываясь, словно пытались понять, что делать дальше.
Роботы вышли первыми, молча, без эмоций. Они не обсуждали произошедшее, не задавали вопросов — просто направились вглубь базы, будто ничего важного не произошло. Их шаги были ровными, уверенными, механическими.
Возле ворот уже ждал Гуров с группой солдат. Он стоял прямо, руки за спиной, лицо спокойное, как всегда. Будто заранее знал, как именно всё пройдёт. Его уверенность была почти осязаемой.
Виктор с двумя солдатами, из встречающих, подняли безжизненное тело Палыча. Они замерли на секунду, словно ждали указаний, куда его нести. Один из офицеров, стоящий рядом с Гуровым, даже не взглянул на мёртвого старика, просто бросил: — В медблок, оформят.
Будто это была очередная формальность. Будто это не имело значения.
Гуров медленно перевёл взгляд на меня. В серых глазах не было ни укора, ни любопытства, только абсолютная уверенность в себе.
— Как прошло задание? — его голос был ровным, спокойным.
Я стиснул зубы. Этот вопрос прозвучал так буднично, что на секунду у меня даже не нашлось ответа. Будто Гуров спрашивал, как прошёл обед, а не бой, в котором погибли люди. Я выдохнул, стараясь не реагировать слишком резко.
— Мутант мёртв, — ответил я, удерживая голос в нейтральном тоне. — Но потери… были. Двое убиты мутантом. Один — вашими гвардейцами. А Палыча ранила новичок Ирина. Теперь он мёртв.
Гуров не изменился в лице. Он слушал молча, не перебивая, не проявляя никаких эмоций. Ни единого движения, даже моргнул только тогда, когда я закончил говорить.
— Хорошая работа, — наконец произнёс он. — Главная цель выполнена. Всё остальное… не столь важно. — Он говорил спокойно, уверенно, будто читал заученный текст, в котором не оставалось места для сомнений. — Мы все знали, на что идём. В такие времена слабость стоит слишком дорого. Гвардия должна быть сильной, иначе мы все просто не выживем.
Я почувствовал, как меня передёрнуло. Что-то в его голосе, в его спокойствии вызывало странное ощущение. Будто всё, что я считал важным, на самом деле было несущественным.
Но чем дольше я слушал его, тем больше всё приобретало странную, но непреложную логику. Он говорил о долге, о том, что сильные должны принимать решения без жалости, иначе их просто сметёт. Он говорил о необходимости быть частью чего-то большего. И чем дольше я слушал, тем больше понимал, что… да, он прав. Это ведь война. Потери — неизбежны. Гвардия должна быть сильной.
Гуров ведь прав. Не так ли?
Мысли, которые ещё минуту назад казались важными, начали тускнеть, рассыпаться в пыль.