— Проходите, садитесь, — сказал он, не поднимаясь. Его голос был высоким, с лёгкими нотками надрыва. — Давайте без суеты. Вы уже в Гвардии, поздравляю, но прежде чем получить полноправное место, мы должны кое-что проверить. Психологическая оценка — стандартная процедура.
Мы расселись по партам. Я занял место ближе к выходу. Виктор сел рядом. Остальные бойцы расселись, некоторые с явной неохотой, но без возражений.
Я осмотрелся и вдруг заметил Ирину. Она сидела неподалёку, молчаливая, спокойная. На её лице не было ни страха, ни злости, ни чего-то ещё. Просто пустота. Я чувствовал, что должен испытывать к ней хоть какие-то эмоции — злость, отвращение… что угодно. Но внутри было тихо. Видимо, так и должно быть.
— Вызывать буду пофамильно, — продолжил мужчина. — Отвечайте честно, обмана я не люблю.
Он посмотрел в список.
— Ткачёв, вперёд.
Высокий боец с квадратной челюстью встал и подошёл к столу. Черняк подался вперёд, сложив руки перед собой.
— Итак, — сказал он, делая вид, будто читает в бумагах что-то важное. — Как ты относишься к насилию?
Ткачёв нахмурился, но ответил:
— По ситуации.
— А если оно оправдано? — Черняк быстро записал что-то. — Если тебе приказали?
— Тогда выполняю.
— Хорошо… Хорошо. — Он кивнул, записал ещё что-то и посмотрел на него с любопытством. — Что ты испытываешь, когда причиняешь боль другому?
Ткачёв замялся, но, видимо, посчитал, что уклоняться не имеет смысла:
— Если враг — неприятие, но понимаю что иногда вынужден. Если друг — не буду причинять боль.
Черняк тихо хмыкнул, снова что-то записал.
— Ладно. Следующий! Лазарев!
Я встал, чувствуя, как на меня обратились десятки взглядов. Подошёл к столу, сел, сцепив пальцы.
— Садись, — кивнул Черняк, подаваясь ко мне чуть ближе. Он сложил руки перед собой, его длинные пальцы постукивали по столу в нервном ритме. — Ну что, Марк Лазарев, давай побеседуем. Как ты относишься к насилию? Не в целом, а лично ты. Когда в последний раз бил кого-то и не сожалел?
— Оно неизбежно, — ответил я, не задумываясь.
— Хм, интересный ответ, — Черняк наклонил голову, внимательно разглядывая меня, будто изучал редкий образец насекомого. — Знаешь, большинство просто говорит "Если надо — значит надо". Но ты… ты отвечаешь без тени сомнения. Это врождённое или приобретённое? — А если тебе скажут, что можешь делать всё, что угодно? Вплоть до… ну, скажем так, владения людьми? Подчинишься?
Меня это смутило. Что за вопросы?
— Это бред, — ответил я, нахмурившись. — Люди — не вещи.
Это казалось правильным ответом. Но где-то в глубине всё же зародилось странное ощущение.
— Любопытно… — протянул он, покачивая головой, словно услышав что-то редкое и достойное внимания. — Многие на этом вопросе колеблются, начинают юлить. А ты ответил так, будто это очевидная истина. Наверное, ты считаешь себя человеком принципов? — А теперь скажи, если ты спасёшь раненого товарища, но это поставит под угрозу задание — что выберешь?
Я открыл рот, но не знал, что ответить. Должен был сказать, что выберу задание. Но внутри что-то сопротивлялось. Мелькнуло воспоминание о Палыче, о том, как он умирал у меня на руках. Как мне было… больно? Или… нет?
— Если есть возможность спасти товарища и при этом выполнить задание, я выберу оба варианта, — сказал я твёрдо.
Черняк посмотрел мне в глаза, его улыбка стала шире.
— Разумный подход, Марк, — его голос стал тише, почти доверительным. — Но всегда ли удаётся совместить одно с другим? Ты говоришь так, будто мир устроен справедливо. Как часто ты делал правильный выбор — и это приводило к хорошему финалу? — он усмехнулся, записывая что-то в своих бумагах.
Я чувствовал, что должен что-то сказать, но не мог. Его слова словно покрывали сознание морозной коркой, замораживая всё, что могло сопротивляться. Напряжение угасало, эмоции, как пар в холодном воздухе, растворялись, оставляя после себя лишь пустоту. Это было похоже на первый мороз осени, когда листья ещё держатся на ветках, но уже знают, что их время истекает. Я пытался ухватиться за какие-то остатки эмоций, но они рассыпались в ледяной пыли, словно стекло под ударом. В груди было странное ощущение — не боль, не страх, просто пустота, затянувшаяся ледяной плёнкой. Мне было всё равно. Совсем всё равно.
Черняк кивнул и сделал в бумагах ещё одну пометку.
— Следующий! — бросил он, и я встал, машинально возвращаясь на место.
Всё было в порядке. Просто тест. Просто стандартная процедура.
Черняк продолжал вызывать бойцов по одному. Половина группы уже прошла тест, когда он, листая бумаги, произнёс:
— Громова Ирина.
Она встала плавно, без суеты, и направилась к столу. Её шаги были лёгкими, движения — точными, как будто она уже знала, что хочет сказать.
— Присаживайся, — сказал Черняк, внимательно её разглядывая. — Итак, Ирина Громова, верно?
— Да, — спокойно ответила она, усаживаясь напротив него.
— Хорошо. — Он склонился над бумагами. — Как ты относишься к насилию?
— Это инструмент, — ответила Ирина без паузы. — Его применяют сильные, чтобы контролировать слабых.
Черняк хмыкнул, делая пометку.
— Что ты испытываешь, причиняя боль другому?