Мое первое воспоминание – вот эта бейсбольная бита.
С тех пор домашняя жизнь покатилась под откос. Бывали и хорошие времена, но Алистер все-таки ненавидел меня, а я, наверное, ненавидел его за то, что он больше времени успел провести с отцом. Однажды мама выхлебала целую бутылку вина и кричала мне через дверь моей комнаты, как жалеет о том, что родила меня. Мне было семь.
Папиного лица я почти не помню, но оказалось, что и незачем. Достаточно просто посмотреть в зеркало. Ну конечно же, из нас двоих именно я должен был вырасти похожим на него.
Моя мать едва могла взглянуть на меня.
Все сожженные в саду фотографии вернулись мучить ее, воплощенные в моем лице.
Внутри воющей человеческой капсулы, в ревущем туннеле гладкого белого пластика слишком покойно. Слишком много времени наедине с собой.
Неужели нельзя как-то придумать, чтобы МРТ-сканеры не были так похожи на гробы?
Прошлой ночью мне не снилась Мария. Я проснулся только утром, чувствуя теплую наготу Бекс у себя под боком. Счастье давно не навещало меня, но этим утром оно прошло поблизости.
Две жирные дорожки кокаина манили меня из ванной. Одним взмахом ладони и одним поворотом крана я смыл все в сток. Я сразу почувствовал укол сожаления, знакомый всем наркоманам, но я даю себе слово исправиться. Пора смотреть на мир трезво. Хватит сворачивать на легкую тропу.
Так я тут и очутился, с тревожной кнопкой в виде резиновой груши в руке. Следуя предписаниям доктора. Отчаянно желая отмести малейшую возможность, что что-то не так с моим мозгом. Но сканирование непросто перенести человеку, который предпочитает забывать. Здесь мне, охваченному кокаиновой ломкой, только и остается, что вспоминать о плохом и думать о смерти. Вина. Стыд.
Я только рад отвлечься на мягкий голос медсестры. Она говорит мне в наушники оттуда, из мира живых:
– Вы почувствуете легкую царапину на тыльной стороне ладони. Это просто оцифровка сигнала, о чем мы предупреждали.
Если есть ад на земле, он полон запертыми в гробах людьми, которых бросили наедине со своими мыслями и худшими воспоминаниями.
Мне в вену вонзается иголка, и я начинаю паниковать от какофонии внутри этой гробницы. Я хочу стиснуть грушу. Хочу потрогать зажигалку, но зажигалка в кармане пиджака, который меня попросили снять.
Наверное, медсестра замечает мои дергающиеся беспокойные ноги, потому что в мои уши возвращается ее голос:
– Осталось не больше двадцати минут, мистер Спаркс. Постарайтесь представить себя в любимом месте.
Мне кажется, на свете нет любимого мне места. С тоской я думаю, как было бы хорошо иметь такое.
Я представляю, что сижу на пляже. Но в таком шуме он неизбежно превращается в пляж рядом со стройкой.
Я переключаю программу и оказываюсь в шумном пабе, где наливают бесплатно и без ограничения и насыпают бесконечные дорожки кокаина прямо на барной стойке. Я представляю, как напиваюсь и нанюхиваюсь, чтобы почувствовать себя на вершине мира.
Это тоже не помогает. Сначала я пугаюсь, а потом понимаю, что паб – это не мое любимое место. Это место, куда я бегу от реальности.
Лицо Бекс занимает все мое воображение. Никакого пляжа, никаких пабов – только наша брайтонская квартира. Мы сидим на желтом диване. Она держит меня за руку, смотрит мне в глаза и говорит, что все будет хорошо.
Ребекка Лоусон была моим якорем весь год моей наркозависимости и остается им до сих пор. Она – мой кокаин из плоти и крови.
Но как же я ее использовал. Все эти годы я видел в ней тело, которым хотел овладать, видел костыль, на который можно опереться, того, кем можно манипулировать.
Я обещаю не остаться перед ней в долгу.
Может, из этого еще выйдет что-то прочное, надежное.
