Паскаль живет в получасе езды в Северном Голливуде. Когда я заявляю, что нужно ехать туда немедленно, мое беспокойство снова оказывается заразительно.
– Боже, – говорит Элли. – Ты же не думаешь…
Я хочу успокоить ее, но мои дрожащие руки выдают меня с головой.
– Давайте не будем терять самообладания и просто поедем.
Не говоря больше ни слова, Элисандро ныряет в автомобильный поток и при первой возможности прибавляет газ. Кофе проливается мне на грудь, но я почти не замечаю.
Когда мы жмем на кнопку звонка у Паскаля, кажется, что мы остановили ход времени. Ожидание тянется и тянется.
Всю дорогу мы подбадривали себя, говорили, что накручиваем на пустом месте. Что смерть Хоуи закономерно подкосила наши нервы. И конечно, мы находим параллели там, где их нет.
Голову Хоуи могло оторвать только что-то нечеловеческого происхождения.
А двумя единственными членами команды, кто проголосовал за приостановку Эксперимента Ая, были Хоуи и тот, кто проживает в Северном Голливуде на Тановен-стрит, 1033.
Мы натянуто улыбаемся друг другу, пока ждем, что Паскаль нам откроет. Я делаю глубокий вдох в надежде, что вот-вот выдохну все разом, когда мелкое круглое лицо Паскаля появится в окне. Я знаю Паскаля совсем недавно, но он вызывает во мне больше симпатии, чем Хоуи.
Три, четыре, пять раз мы жмем кнопку звонка. Нет ответа. Элли вдавливает кнопку и не отпускает, пока не садится батарейка. Загораживаясь ладонью от света, я вглядываюсь в окна верхнего этажа его маленького домика на отшибе. Я бросаю в окно горсту мелких камешков, которые градом отскакивают от стекла. Большой странный бензовоз притормаживает, проезжая мимо нас, и старуха за рулем с кислой физиономией даже не пытается скрыть любопытство.
Бензовоз укатывает своей дорогой, а Элли говорит мне, что Паскаль живет один. Купил этот дом большей частью на наследные деньги.
Мы огибаем дом с другой стороны. Элисандро мартышкой карабкается через высокую решетчатую изгородь и открывает нам с Элли калитку. Сейчас мы в последнюю очередь переживаем о том, что могут подумать языкастые соседи.
Во всех окнах на этой стороне опущены плотные шторы. Тропинка ведет в непритязательный дворик, где стоят пластиковый стол и садовые стулья.
За закрытой дверью во двор видно просторную комнату отдыха. Мы прижимаемся к стеклу, сложив ладони у висков, чтобы не мешало солнце.
Я вижу откидное кресло, гигантский экран телевизора, стопку консолей для видеоигр. Целая стена занята полками с дисками DVD, блю-рей и даже старорежимными видеокассетами в широких картонных коробках.
Потом, прищурившись, я замечаю кое-что на дальней стене. Не могу разобрать, что именно. Элисандро испускает тихий скулеж. Я прижимаюсь носом к стеклу, пытаясь понять, что вижу перед собой.
Это похоже на густую красно-розовую органическую массу, прилипшую к стене. Вроде толстым слоем размазанного фарша.
И тогда я замечаю цепочку от бумажника, свисающую из этого месива. И клочья ткани, которые были когда-то одеждой. Кровь, которая все еще стекает по стене, образуя лужу на ковре.
И одна деталь, которая завершает этот пазл: оправа его очков, поблескивающая в одиноком луче солнца. Тонкий металл был искорежен вместе со всем его телом.
– Нет, господи, нет, – говорю я, и у меня в животе все переворачивается. Бедняга.
Скулеж Элисандро превращается в вой отчаяния.
Элли не понимает, что вызывает эту реакцию. Мы пытаемся увести ее от окна, но она всматривается и всматривается, пока у нее не подкашиваются ноги.
Самое страшное не то, что я вижу хорошего человека, размазанного по стене. Нет, самое страшное – это то, что подсознательно я думаю о том, что моя книга разойдется бо́льшим тиражом, чем все предыдущие, вместе взятые.
И все это в то время, как двух обливающихся слезами людей рвет в двух шагах от меня.
Это не первый раз, когда я умудряюсь вызывать отвращение у себя самого.
Гудок в кармане. Бекс наконец ответила на сообщение, которое я отправил по пути сюда, умоляя написать, что с ней все в порядке (читай: жива).
В сообщении сказано: «Не пиши мне больше».
Я рад, что она вдали от всей этой каши. Но мысль о том, что мы можем никогда больше не увидеться, вызывает во мне желание распластаться рядом с Элли и Элисандро.
Стол стоит на том же месте, где мы его видели в последний раз, только сейчас он развернут как положено и стоит на ножках. Поглядывая на эту штуковину с понятным опасением, мы продвигаемся вперед и зовем остальных. Когда никто не отвечает, мы нервничаем.
