С этими словами Женевьева потащила Екатерину в свою келью, роскошью обстановки напоминавшую будуар великосветской женщины. Возложив на себя функцию камеристки, она помогла Екатерине раздеться и распустила ее волосы, чтобы одеть ее и расчесать уже по-своему. И, с беспримерным рвением принявшись за дело, бойкая кузена д'Аджасета принялась восторгаться красотой подруги.
– Восхитительные волосы! Бьюсь об заклад, таких нет даже у молодой королевы, а кожа твоя превосходит своей белизной самую белую лилию! А эти тонкие, изящные брови, эти длинные шелковистые ресницы, этот крошечный ротик с пурпуровыми губками! Улыбнитесь-ка, мадемуазель, чтобы я могла увидеть ваши зубки… Настоящие жемчужины!.. А эти ножки!.. Нет, Екатерина, определенно, такую красоту просто грешно скрывать в монастырских стенах! Это просто преступление – жить в тени, когда ты так прекрасна! Ты, моя дорогая, создана для того, чтобы блистать в свете, где бы тебя любили, обожали, носили на руках!
– Сумасшедшая, сумасшедшая! – твердила покрасневшая под потоком этих комплиментов Екатерина.
Но может ли девушка, пусть даже она скромна и напрочь лишена тщеславия, не испытать тайного удовольствия, услышав, как ее называют самой красивой? Лесть – опьяняющий яд, и Женевьева д'Аджасет знала что делала, когда восхваляла так Екатерину де Бомон.
В келью, запыхавшись, ворвалась одна из сестер.
– Вас требуют в сад. К вам пришли: ваш кузен граф де Шатовилен, Женевьева, и двое его друзей.
Женевьева увлекла подругу за собой.
Осведомленная об именах и достоинствах посетителей, аббатиса, Антуанетта д'Андуэн, несмотря на ее сорок лет, тоже еще весьма интересная женщина, сочла за честь встретить гостей лично.
Когда явились Женевьева и Екатерина, аббатиса сидела с этими господами в беседке, у входа в которую – не из скромности, но потому, что им так было приказано – толпились все до единой послушницы, с любопытством разглядывая иностранцев издалека.
Подруги пробились сквозь толпу и подошли ближе, одна – с широкой улыбкой на лице, другая – не смея поднять глаз.
Той, что смеялась, нетрудно догадаться, была Женевьева.
Д'Аджасет, Альбрицци и Базаччо встали, дабы их приветствовать, после чего первый сказал:
– Моя дорогая кузина, госпожа игуменья, как всегда, любезная, позволила мне и этим господам провести с вами здесь, в аббатстве, весь день.
Женевьева захлопала в ладоши.
– Однако же, – промолвил Базаччо, – нам не хотелось бы доставлять своим присутствием неудобство вашим подругам, мадемуазель. Полагаю, эта беседка служит вам здесь летней гостиной, поэтому я, от своего имени и имени моих друзей, осмелюсь просить госпожу игуменью не исключать из нее тех, кто имеет право в ней находиться.
По знаку аббатисы послушницы поспешили вернуться в беседку.
– Надеюсь, вы изволите, господа, – произнесла игуменья, обращаясь к гостям, – отобедать с нами? Правда, наша повседневная трапеза весьма скромна…
– О, – весело ответил Альбрицци, – на этот счет извольте не беспокоиться, сударыня. Господин д'Аджасет сообщил нам по секрету, что ваши «скромные» трапезы ничуть не хуже королевских обедов.
– Господин д'Аджасет преувеличивает.
– К тому же, – продолжал Альбрицци, – на правах иностранцев, путешественников, возвращающихся из далеких стран, мы имели смелость привезти сюда несколько ящиков итальянских и испанских вин и ликеров, которые, надеемся, госпожа игуменья, вы не выставите за дверь монастыря.
Аббатиса улыбнулась, что означало: «От ваших вин и ликеров мы не откажемся!»
– Кроме того, – взял слово Карло Базаччо, – опять же на правах иностранцев, то есть людей, облеченных некоторыми привилегиями, мы подумали, сударыня, что вы не обидитесь, если мы предложим вам и вашим сестрам – в знак признательности за ваше любезное гостеприимство – кое-какие вещицы, главное достоинство которых состоит в том, что они привезены нами из Рима и освящены самим папой.
Произнеся эти слова, шевалье подал знак внезапно возникшему у входа в беседка пажу, в руках у которого был небольшой ларец.
Нечто подобное, вы, дорогой читатель, уже видели накануне, в Лувре – Альбрицци и Базаччо никуда не являлись с пустыми руками.
Но на сей раз вместо цветов из чистого золота, подарков восхитительных, но мирских, таких, какие принято дарить лишь придворным дамам, аббатисе и ее послушницам были преподнесены чётки. Чётки, которые стоили многих украшений, и самых дорогих. Зерна тех, что достались игуменье, были коралловыми и все как одно – величиной с лесной орех. Прочие были изготовлены из янтаря, вещества весьма редкого в то время, и зеленой слоновой кости. Можно себе представить, какой эффект произвела подобная щедрость!
Один философ – судя по всему, знавший в этом толк – говорил: «Хотите нравиться женщинам – опустошайте ваши карманы в их юбки».
В адрес Альбрицци и Базаччо со всех сторон неслись приветственные возгласы, их благодарили горячо, порывисто, страстно. В обмен на их дорогие подарки маркиза и шевалье награждали многообещающими улыбками, самыми пленительными взглядами.
