Последние из Валуа полностью

– Если это бред, – живо воскликнул Карло Базаччо, – то почему тогда, увидев вас в беседке, я тут же сказал Луиджи Альбрицци: «Мое флоридское видение»?! Почему мое сердце забилось так быстро, как никогда? Почему сейчас, в эту самую минуту, я говорю вам: «Вас в этом аббатстве держит данный обет, Екатерина де Бомон, но обет, который тяготит нас, всегда можно разорвать». Я имею связи при дворе. Позвольте мне надеяться, что вы не откажетесь принять мою руку в тот день, когда я заявлю вам, что все препятствия к нашему союзу устранены?

Екатерина молчала, но ее мокрые от слез глаза ответили вместо ее уст. Карло Базаччо притянул ее к себе. Она не сопротивлялась. Она не помнила себя от внезапно нахлынувшего на нее счастья.

– Вы позволите мне любить вас, Екатерина? – прошептал шевалье, когда губы его были уже в нескольких сантиметрах от губ девушки.

– Да, – пролепетала она.

Уже готовый сорвать самый сладострастный поцелуй с этого приоткрытого ротика, он вдруг резко отпрянул, сделавшись бледным как смерть.

– Сюда идут! – сказал он. – Придите в себя, Екатерина!

То была Женевьева д'Аджасет, которая в сопровождении маркиза явилась сообщить гулявшим, что обед уже подан.

Женевьева подхватила подругу под руку, и они пошли вперед по тенистой аллее, что вела к главному строению аббатства.

– Ну что? – едва слышно спросил маркиз у шевалье.

– А то, – ответил тот с холодной улыбкой, – что монашка ничем не отличается от своей сестры-фрейлины.

– Да, – весело заметил Луиджи, – и об одной, и о другой вы теперь можете сказать, как Цезарь, одержавший победу над Фарнаком: veni, vidi, vici… Пришел, увидел, победил… Впрочем, иного я и не ожидал, друг мой – такой красавец, как вы, может торжествовать триумф заранее!

Филипп де Гастин печально покачал головой.

– Триумф, который меня отнюдь не украшает, – ответил он.

– Что вы хотите этим сказать?

– Этим я хочу сказать, мой друг, что комедия, которую я играю перед этими девушками, мне глубоко отвратительна, и, чтобы от нее не отказаться, мне приходится ежеминутно напоминать себе о том, для чего она была начата. Это подло – лгать женщинам, пусть и не самого достойного рода. Минуту назад я едва не поцеловал Екатерину… Так вот: в этот момент я презирал себя, мне казалось, что я слышу голос Бланш: «Ты можешь убить ее, но не должен бесчестить!»

Альбрицци пожал плечами.

– Можешь убить, но не должен бесчестить! – повторил он. – Но саму-то Бланш, не убей она себя, уж непременно бы обесчестили!

– Тут ты прав, – сказал Филипп, – и именно это ужасное воспоминание заставляет меня продолжать эту игру, и я сыграю ее до конца! И все равно, Луиджи, я жду не дождусь, когда от женщин мы перейдем к мужчинам.

– Скоро очередь дойдет и до них. Но прежде они должны испытать тот позор, который их отец причинил вам. К тому же время пока еще терпит, мой друг; если задуманные нами планы вас больше не устраивают, мы можем поискать другие… менее жестокие. Дез Адре убил ваших тестя и тещу, их детей, друзей, слуг, вынудил вашу жену заколоть себя во избежание ужасных страданий. Если вам нелегко заставить барона отплатить слезами за слезы, яростью за ярость – что ж, воля ваша.

Кровь бросилась Филиппу де Гастину в лицо при последних словах маркиза.

– Нет, – ответил он, – нет, я никогда не откажусь от моего возмездия, даже если ради него мне придется стать самым последним подлецом.

– Странные вы, французы, люди – никак не желаете понять, что с негодяями нужно бороться их же методами.

После обеда Филипп де Гастин вновь гулял в саду с Екатериной де Бомон. На сей раз угрызений совести он уже не испытывал: не один, а сотню поцелуев сорвал он с этого рта, только того и желавшего, чтобы их вернуть.

Однако же по возвращении в особняк д'Аджасета супруг Бланш де Ла Мюр, пройдя в свою спальню и перебирая в памяти события минувшего дня, не сдержал тягостного вздоха и пробормотал: «Это подло – лгать женщинам, пусть и не самого достойного рода».

Луиджи Альбрицци был прав. В любом французском сердце живет инстинкт великодушия, которому отвратителен – пусть и в целях законного возмездия – всякий низкий поступок.

Но жребий уже был брошен: в первом порыве ненависти Филипп де Гастин согласился с придуманным маркизом Альбрицци планом, в соответствии с которым прежде барона дез Адре за его злодеяния предстояло ответить всем его детям.

Возврат назад был уже невозможен: этот план следовало претворить в жизнь, каким бы ужасным он ни казался, но, как мы увидим вскоре, претворение его в жизнь приведет к такой неожиданной развязке, что он станет еще более ужасным.

В назначенный день, спустя сутки после своего визита, Екатерина Медичи уже утром послала Пациано за свечами, изготовленными для нее по формуле тех восковых свечей, что освещали последнюю мессу семьи Пинтакунда.

Орудия смерти были готовы, и ничто, разумеется – ни форма, ни цвет – не выдавало их роковых свойств.