– О! – произнес Тартаро. – Полагаю, господа, эта история тоже будет вам интересна, так как, похоже, этот Орио наводил справки о вас, господин де Гастин. Свидетельством тому служит письмо, которое он написал перед тем, как испустить дух, и которое он просил меня доставить графине Гвидичелли.
Тартаро вытащил из кармана записку, переданную ему Орио, и протянул графу. Филипп и Луиджи быстро пробежали ее глазами, и первый уже хотел забросать гасконца новыми вопросами, когда второй остановил его жестом.
– Позвольте, Филипп, – сказал он. – Этот храбрец сам нам сказал, что у него имеется для нас интересная история, так не будем же ему мешать. Пусть он нам ее расскажет со всеми подробностями, с самого отъезда своего из Ла Мюра. Вы не против?
– Конечно нет, друг мой! – живо отозвался Филипп.
Но, помимо своей воли, пока гасконец собирался с мыслями, не зная, с чего начать повествование, он повторил крайне довольным тоном:
–
Рассказ Тартаро длился не менее часа. На всем его протяжении Филипп и Луиджи, как и было условлено, не произнесли ни слова, даже не шевельнулись. Когда гасконец наконец умолк, они оба, в едином порыве, встали и пожали солдату руку.
– Тартаро, – сказал Филипп, – с этой минуты ты имеешь во мне не господина, а друга.
– И не одного, а двоих, – добавил Луиджи. – Двоих друзей, которые позаботятся о твоей судьбе. Ты же тем временем продолжишь служить нам с уже проявленными тобою умом и отвагой. Шевалье Сент-Эгрев и капитан Ла Кош в Париже. Отлично! Отсюда они уже не уедут, пусть даже в их распоряжении будет вдесятеро больше разбойников, чем сейчас. Но шевалье Сент-Эгрев, капитан Ла Кош и
– Весьма. Однако…
– Однако?
– Должен признать, мне не хочется так скоро оставлять этого отважного парня! Вы только подумайте, Луиджи: он приехал из Ла Мюра! Не знаю, но мне почему-то кажется, что он мог бы многое еще рассказать мне о родных краях! Мне кажется, что вместе с ним ко мне явилось нечто такое, что сможет оживить мою душу… Еще только слово, Тартаро, всего лишь одно, и я призову себя к терпению… Замок… Они ведь сожгли его? Сожгли и разрушили, мерзавцы!.. Но, что бы от него ни осталось, не думаешь ли ты, что когда я отомщу всем этим негодяям, то смогу найти там какие-нибудь приятные воспоминания?
Тартаро почувствовал, как к глазам подступают слезы. Тронутый умоляющим тоном графа, тоном, в котором ощущалось некое предчувствие правды, он едва не ответил: «Надейтесь!»
Но это одно слово требовало объяснений. Объяснений, дать которые он не мог, иначе не сдержал бы данного мадемуазель Бланш слова хранить тайну об ее чудесном воскрешении.
Отведя глаза в сторону, он сказал изменившимся голосом:
– Увы, господин граф, я много раз бродил по руинам замка…
– И?
– И могу вас уверить, что вы не найдете там ничего, кроме золы и пыли.
Филипп де Гастин резко распрямился; в глазах у него стоял ужас.
– Вы слышали, что сказал этот парень, Луиджи. Теперь мне не остается ничего другого, как безжалостно уничтожить всю семью дез Адре. Вы знаете, еще пару дней назад я сомневался, стоит ли убивать их всех, боялся, что наряду с виновным пострадают и невинные. Что ж, теперь у меня не осталось ни сомнений, ни страха. Барон дез Адре не оставил мне даже костей моей ненаглядной Бланш, костей, которые я бы мог захоронить… Я не оставлю ему ни единого сына, ни единой дочери!.. Горе за горе! Отчаяние за отчаяние! Вовремя же ты явился, Тартаро… Убийства и разбой ты уже видел – вскоре ты станешь свидетелем моего возмездия!
Уже неделю граф Лоренцано не покидал своей комнаты. Следуя указанию королевы-матери, за ним ухаживал мэтр Шаплен. Трудное лечение! Более чем трудное – невозможное! Врач весьма квалифицированный, мэтр Шаплен по-прежнему ничего не мог понять в болезни флорентийского дворянина, который, стало быть, вот уже который день дышал на ладан, как говорят в народе. У Лоренцано ничего не болело, и тем не менее состояние ухудшалось с каждым часом.
