Ведь это он устроил Марио и Паоло при дворе – быть может, написанная им записка поможет встревоженной матери забрать их. Трепетной рукой Тофана постучалась в парадную дверь особняка Лоренцано. После продолжительного ожидания открыть слишком ранней посетительнице вышел полусонный и полуодетый слуга. Признав Тофану, он постарался не выказать своего недовольства: графиня Гвидичелли имела доступ в особняк с улицы Святого Фомы в любое время суток.
– Проводите меня к вашему господину, – приказала она.
– Извольте следовать за мной, госпожа графиня.
Она двинулась вслед за слугой.
– Как чувствует себя господин граф? – спросила она скорее для очистки совести – она и не сомневалась, что не очень хорошо.
– Увы, госпожа графиня, – отвечал слуга, – монсеньор сильно сдал. Мы надеялись, что иностранный доктор, которого рекомендовал господин маркиз Альбрицци, облегчит страдания господина графа, но не тут-то было! Со времени его посещения состояние господина графа лишь ухудшилось. Он совершенно разбит параличом! Не в состоянии теперь ни пошевельнуться, ни что-либо сказать, да и не видит почти ничего… Он хуже мертвеца… Простите, госпожа графиня, что вхожу в такие подробности…
– А шурин господина графа здесь бывает?
– Господин маркиз Альбрицци? О!.. Каждый день заходит… несмотря ни на что… Очень достойный сеньор, этот господин Альбрицци! Да и выглядит крайне опечаленным этим несчастьем!
Горькая улыбка мелькнула на губах Тофаны. «Вот как судят невежды!» – подумала она.
– Смею предупредить госпожу графиню, что от больного идет страшное зловоние, которое невозможно уничтожить никакими средствами. Из служащих осталось всего трое: один ливрейный лакей, конюх да я; остальные ушли из опасения заразиться… Если позволите высказать мое скромное мнение, госпожа графиня, вам бы лучше отказаться от столь неприятного зрелища, – добавил слуга, положив руку на ручку двери, ведущей в спальню Лоренцано.
Но, сделав властный жест, графиня строго промолвила:
– Открывайте, мой друг. А затем уходите. Объявлять меня господину графу не нужно.
Слуга не ответил. Он открыл дверь, которую поспешил закрыть сразу же после того, как Тофана вошла в комнату, и удалился.
Да, он был прав! Спальня была наполнена страшным запахом гниющего тела, и Тофана невольно отскочила назад, но затем подавила свое отвращение и направилась к постели, на которой лежал… живой труп. Глаза его были широко раскрыты, но ничто не указывало на то, что граф что-либо ими видит.
– Лоренцано, это я! – сказала Тофана. Она склонилась над ним. Но молчание и полнейшая неподвижность со стороны больного заставили ее снова заговорить:
– Вы меня не узнаете?
То же молчание.
– А! Маркиз Альбрицци ужасно отомстил вам, мой бедный Лоренцано!.. Наука, которая ему служит, сколь эффективна, столь же и изобретательна! Теперь, похоже, наступила моя очередь… и… моих детей… Так как им известно все, этим негодяям! Они знают, что Марио и Паоло – мои дети, и они погубят их за то, что я была… вашей сообщницей… О, будь проклят тот час, в который я решилась отпустить их в Париж!.. Ведь их убьют, слышите?.. Убьют, если я не успею их увезти… Именно поэтому я и пришла к вам… в надежде на то, что вы сможете… Но, нет! От вас ждать уже ничего не приходится, так что не будем об этом… Я оставляю вас в покое. Что бы ни случилось, однако – если это может облегчить вашу агонию, – знайте: позднее я переверну небо и землю, чтобы вернуть маркизу Альбрицци те страдания, которым он подверг вас! Прощайте!
Тофана повернулась к выходу – ей не хотелось разговаривать со статуей – и прошла несколько шагов, но затем снова остановилась.
– Мне кажется, – сказала она, – что, если вы уж не можете больше быть мне полезным, Лоренцано, то
Великая Отравительница вынула из кармана юбки небольшой хрустальный флакон и поднесла ко рту умирающего.
– Одна капля жидкости, содержащейся в этом флаконе, на ваших губах – и ваша жизнь закончится. Хотите?.. Я, право, больше ничем не могу выказать своего к вам участия. Хотите?
Повторяя этот вопрос, Тофана, пристально глядя в глаза графа, дабы прочесть в них ответ, откупорила пробку флакона.
И она получила ответ: на мгновение в неподвижном взгляде умирающего промелькнул невыразимый страх… непередаваемый ужас.
Тофана презрительно пожала плечами.
Живой труп боялся умереть. Он отталкивал смерть – свое единственное пристанище. Он умолял, чтобы ему позволили страдать и дальше.
– О, трус, трус! – воскликнула она. – Ты еще дорожишь этим телом, которое кусками падает с твоих костей! Этой грязной и зараженной кровью, которая уже не бежит в твоих ледяных артериях!.. Будь по-твоему! Страдай! Мучайся! Наслаждайся медленною смертью!.. Прощай!
И она быстро ушла.
