В три часа он проснулся – с головой немного тяжелой, но уже не больной, – вскочил с кровати и оделся, даже не подозревая (часов в его комнате не было), что проспал так долго.
Заслышав шум его шагов, находившаяся в своей комнате – и этого пробуждения дожидавшаяся – Тофана позвонила в колокольчик.
«Ну и дела! – подумал гасконец. – Должно быть, уже поздно, раз она встала». Он поспешил закончить свой туалет и откликнуться на призыв хозяйки. Та, с книгой в руках, сидела у окна. Наградив оруженосца вопрошающим взглядом – хотя в вопросе этом и не было гнева, – она промолвила:
– Вам, верно, ночью нездоровилось, мой друг?
– Нездоровилось? – повторил Тартаро, пораженный таким вопросом. – Вовсе нет! Что заставляет госпожу графиню полагать, что мне нездоровилось?
– Ваш долгий сон.
– Мой долгий сон?
– Разумеется. Взгляните на часы. Часто ли вы встаете в такое время?
Тартаро сделал то, что ему было приказано, и издал вопль удивления.
– Три часа! – пробормотал он. – Возможно ли это?
– Столь возможно, что я уже начинала терять терпение.
– Госпожа графиня слишком добра!.. Три часа! – повторил гасконец, все так же растерянно глядя на часы.
– Ну, невелика беда! – промолвила Тофана благодушным тоном. – Вы ведь и легли сегодня поздно. Я и сама только что встала… Оставим это и займемся более важными делами. Прежде всего вы отправитесь на улицу Святого Стефана Греческого и скажете вашему кузену Тибо Лепику, что с этого самого момента он может снова располагать домом, который сторожит.
– А! Так госпожа графиня не собирается…
– Туда возвращаться? Да, не собираюсь. Потом… я вот о чем подумала, Тартаро. Я вам приказала прекратить поиски этих двух мерзавцев, которые убили моего оруженосца Орио. Так вот: я передумала. В первых ваших демаршах вы не преуспели; возможно, в новых вам повезет больше… Предоставляю вам полную свободу действий. В следующие три или четыре дня вы мне не понадобитесь; так что используйте это время для определения местонахождения господ Сент-Эгрева и Ла Коша. Если по истечении этого срока вы скажете мне, где они находятся, то получите от меня сто золотых экю. Вы поняли?
Что Тартаро понял очень хорошо – а это было несложно – так это то, что Тофана желает от него избавиться… в будущем. Точно так, как уже избавлялась от него в прошлом, возможно, даже в эти долгие часы, которые он проспал. Проспал отнюдь не естественным сном, в этом гасконец не сомневался. Обычно больше шести часов он не дрых. Так что, пораскинув, в свою очередь, мозгами и отнесясь к словам хозяйки с глубочайшим вниманием, он сказал себе:
– Во всем этом есть какой-то подвох. Но какой? Сам я не столь догадлив, чтобы разгадать его, но господин Филипп, который гораздо умнее меня, его, несомненно, разгадает. В любом случае, раз уж Тофане я больше не нужен, какой мне смысл с ней оставаться? Она меня отсылает – что ж, я уйду, да еще порадуюсь, быть может, тому, что так дешево отделался. Все же восхитительным образом устроен человеческий мозг, раз уж он способен так развить собственную мысль, принимая при этом отражение мысли чужой!
Резюмируя вышесказанное, если Тофане не терпелось спровадить Тартаро, сам Тартаро только того и хотел, что покинуть Тофану. Вследствие такой схожести мнений Тартаро поклонился и с непринужденным видом сказал:
– Я повинуюсь госпоже графине и должен признать, как мне ни жаль с ней расставаться, повинуюсь с радостью! Постараюсь, как она и сказала, все же преуспеть в моих новых демаршах. И заработать сто золотых экю, которые она изволит мне обещать.
– Ступайте же! – сказала Тофана. – И удачи!
Еще раз поклонившись, Тартаро поднялся в свою комнату – за шлемом и шпагой. Однако же, надевая первый и вешая на пояс вторую, гасконец вновь предался размышлениям. Зачем Великой Отравительнице понадобилось избавляться от него в прошлом? Иными словами, почему он проспал целых двенадцать часов, на шесть больше обычного? Какой интерес она преследовала, ссылая его на столь долгое время в страну кротов?
Ах!.. Тартаро вздрогнул: его осенило! Тофана ему не доверяла – и у нее имелись на то причины, этого он отрицать не мог; – раз уж она отправила его в столь долгую спячку, то, очевидно, с дурным намерением. Но привело ли это дурное намерение к какому-то результату? Вот это он сейчас и узнает.
Расстегнув камзол, он порылся там, где спрятал свою корреспонденцию. Письмо по-прежнему находилось в наплечнике и печать была цела. Тартаро вздохнул с облегчением. И ему было от чего волноваться! Если бы Тофана прочла то, что он писал в этом письме, или, скорее, в двух письмах – к мадемуазель Бланш и Жерому Бриону…
– Уф! – произнес он, поспешно застегивая камзол. – Пронесло! Если бы эта мерзавка узнала, что господин Филипп… и мадемуазель Бланш… все еще живы, одному Богу, известно, что бы она сделала! Но она ничего не знает! И никогда не узнает!.. Тогда как я теперь могу присоединиться к господину Филиппу!.. Скорей же, в дорогу!.. Покидая этот дом без сожалений!
