Первой фигурой, которую она, проснувшись, заметила при красноватом свете факела, была фигура Малики, сидевшей на табурете прямо перед ней. И машинально она снова закрыла глаза при виде этой уродливой старухи, которую приняла за одного из тех зловещих призраков, что снятся в самых жутких кошмарах.
Но знакомый голос произнес такие слова:
– Полноте, дорогое дитя, хватит уже спать в столь праздничный день… Просыпайтесь, просыпайтесь, спящая красавица, нужно еще приготовиться к тому блаженству, которое вас ожидает!
Это был голос госпожи Терезы, сидевшей, как и Малика, перед девушкой.
На сей раз последняя распрямилась на своем ложе и, протянув руки к богомолке, воскликнула:
– Вы!.. О!.. Сейчас вы мне скажете…
– Все! – прервала ее Великая Отравительница, рассмеявшись. – О! Не бойтесь, я ничего не стану от вас скрывать.
Бланш прошлась взглядом, скорее удивленным, нежели испуганным, вокруг себя.
– Но где я? – спросила она.
– В
Бланш слушала Тофану, ее не понимая. Что, впрочем, и не удивительно. И, слушая презренную насмешницу, она продолжала разглядывать поочередно, в удивлении, к которому уже начал примешиваться страх, и Мать, неподвижно, словно статуя – статуя Преступлению, низменному, гнусному Преступлению, – сидящую рядом, и окружающие предметы, и саму себя; себя, в этой странной, невозможной обстановке, себя, полуголую, лежащую, между этими двумя женщинами, в этом шатре, на этом грязном ложе.
Тофана наслаждалась этим изумлением и этим ужасом, ее искрившиеся глаза следили за растерянными глазами девушки.
Но ей не терпелось напугать Бланш еще больше!
– Графиня Бланш де Гастин, – произнесла она резким тоном, – вы спрашивали, почему вы здесь, так выслушайте меня!
Бланш вздрогнула, услышав собственное имя… Что-то щелкнуло в ее мозгу. Она вдруг поняла, что угодила в ужасную ловушку, что над ее головой нависла страшная опасность.
Тем не менее, вместо того чтобы задрожать под этим внезапным открытием, она, напротив, ощутила прилив твердости и решимости.
Так как даже теперь, когда она уже видела открывающуюся перед ней пропасть, некий внутренний голос шептал:
«Ты чиста и добра, ты любима Богом! Бог тебя не оставит!»
– Я слушаю вас, мадам, – ответила она, переводя взгляд на Тофану.
– Прежде всего, – проговорила последняя, – я не та, за кого вы меня принимаете. Я отнюдь не несчастная богомолка, идущая в Вечный город в поисках искупления. Меня зовут Елена Тофана. Елена Тофана, Великая Отравительница. Я – та итальянка, которую ваш отец, барон де Ла Мюр, так ненавидел и проклинал за то, что тринадцать лет тому назад она убила одного из лучших его друзей, шевалье Конрада де Верля. Графиня Бланш де Ла Мюр, вы помните ту иностранку, ту путешественницу, которая присутствовала 17 мая в замке Ла Мюр, на вашем свадебном ужине?.. Графиня Гвидичелли?.. Так вот: графиня Гвидичелли – это я… Я, Елена Тофана, которая направлялась в то время в Париж, куда ее вызвала Екатерина Медичи. Однако, если два месяца тому назад я была молода и красива, почему сейчас я стара и уродлива? Столь стара и уродлива, что вы меня даже не признали!.. Почему, проникнув под вымышленным именем и внешностью несчастной богомолки в тот дом, где вы прятались, я вас оттуда похитила? Только потому, что я хочу отомстить. Отомстить кому, вы спросите? И я отвечу: графу Филиппу де Гастину, вашему супругу. Отомстить как? Умертвив вас, вас, которую Филипп де Гастин обожает, вас, которую в данный момент он, должно быть, ищет повсюду со слезами на глазах, уже узнав от своего оруженосца Тартаро, что вы живы! Умертвив вас… о! Но умертвив с самыми изощренными пытками и страданиями, которые только может представить себе такая девственная, целомудренная женщина, как вы! Мне вас жаль, так как, лично к вам, я не имею никакой ненависти; но та пытка, которую я вам уготовила, моя прекрасная графиня, поистине ужасна! И в этом виноват ваш муж – не следовало ему становиться другом маркиза Альбрицци, моего врага. Маркиз Альбрицци убил моих детей, моих сыновей – все, что я любила в этом мире! Я не могу поразить маркиза Альбрицци, поэтому я намерена поразить Филиппа де Гастина, и я ударю по самому больному его месту – в ваше сердце, в вашу честь, в вашу жизнь!..
Великая Отравительница остановилась: она ожидала от Бланш криков, упреков, слез. Ничего этого не последовало. Бланш была бледна, но спокойна. Бесстрастным тоном она произнесла:
