При помощи
Разве что, пока ее связывали, две слезинки скатились по ее щекам.
– Она плачет!.. Ха!.. Она плачет!.. – радостно прохрипела старуха-цыганка.
– Боженька! Боженька! – шептала молодая графиня. – Прости их, так как они не знают, что делают! Боженька, сжалься над ними! Сжалься надо мною!
К тому моменту, когда граф Филипп де Гастин, его друзья и солдаты проводили в
Было, однако, уже около полудня. Тофана начинала волноваться. В три часа ее нетерпение нашло выход в горьких упреках, адресованных Малике.
Уж не специально ли та куда-нибудь отослала Пиншейры, да так, чтобы его не могли найти? Быть может, пытаясь отомстить барону д’Уриажу, Пиншейра совершил какой-нибудь опрометчивый поступок и угодил в плен… или вовсе погиб?
На все замечания Тофаны
– Камар – тот, кого я послала за Пиншейрой – самый ловкий и смышленый из всех моих сыновей… Он уже нашел Пиншейру… И нашел его живым и свободным; так как если бы Пиншейра угодил в плен или погиб, Камар уже вернулся бы с этой вестью. Так что подождем возвращения Пиншейры…
– Но что, если он вернется только завтра? Я не хочу ждать до завтра! Уже сегодня вечером я хочу увидеть графа Филиппа де Гастина и маркиза Луиджи Альбрицци, чтобы сказать им: «Графиня Бланш мертва, и вот как я ее убила!..» Я хочу насладиться даже не столько муками этой девушки, сколько печалью и отчаянием ее мужа и его друга!
– Пиншейра вернется еще до завтра, не сомневайтесь!
В семь часов, когда Малика в третий или четвертый раз повторяла эту фразу в ответ на третий или четвертый взрыв нетерпения Тофаны, в шатер вошел Перюмаль.
Мать оказалась права – Пиншейра скоро должен был вернуться вместе с Камаром.
– Наконец-то! – воскликнула Великая Отравительница. – Наконец-то!
Весь цыганский табор собрался в галерее, примыкающей к большому залу
Приветствовав цыган и цыган, согнувшихся перед ним в земном поклоне, он направился к Малике и Тофане – единственным, кто остались сидеть, – с первой он обменялся дружеским поцелуем, второй протянул руку, сказав:
– Камар сообщил мне, что меня дожидается
Тофана крепко – в знак признательности – пожала
– Что с вами? – изумилась Великая Отравительница.
– Да так… сущий пустяк! – улыбнулся Пиншейра. – Бродя в окрестностях Уриажского замка, оступился и свалился в канаву.
– Да ты ранен! – с тревогой в голосе воскликнула Малика.
– Нет… Сначала я боялся, что сломал правое плечо, но затем боль мало-помалу улеглась… Если сейчас плечо чуток и побаливает, завтра я буду уже как огурчик… Где девушка?
– Там! – Тофана указала на шатер. – Хочешь на нее взглянуть?
– Конечно. Камар уверял, что она очень красива.
– От такой бы и принц не отказался! – ухмыльнулась Малика. – Идем!..
Пиншейра какое-то время смотрел на нее молча.
– Красива, не правда ли? – сказала Тофана.
– Столь красива, – ответил
– Что ты хочешь этим сказать? – нахмурилась Великая Отравительница.
– Только то, что прежде чем с ней позабавятся мои братья, я бы хотел ненадолго… придержать ее для себя.
Тофана неистово замотала головой.
– Таких страданий будет недостаточно!
– Почем тебе знать? – промолвил Пиншейра. – Быть может, напротив: так она исстрадается еще больше. Твоя месть, сколь безжалостной бы она ни была, может и не достичь своей цели. Бывает, что голубки испускают дух, едва когти ястреба до них дотронутся. Только представь, что может случиться, когда на одну такую накинутся сразу тридцать ястребов! Позволь мне, сестра, придержать на месяц-другой графиню Бланш для себя… Когда она мне надоесть, я отдам ее остальным. И тогда, даю тебе слово, если этой женщине и супруге благородного сеньора суждено будет испытать унижение от того, что она принадлежала цыгану, я не пожалею для нее страданий! О!.. она красива… очень красива… А Пиншейра весьма требователен к своим любовницам, когда они красивы! Требователен на ласки!..
И говоря так,
Тофана задумалась.
Пиншейра был прав: отданная на растерзание целой толпы похотливым мужланов, Бланш вполне может испустить дух, даже не испытав унижения первого поцелуя. В руках же одного, напротив, ее душа устоит перед физическими муками.
