Последние из Валуа полностью

– Я согласна, Пиншейра, – сказала она, – можешь придержать ее для себя одного. Но только неделю! Месяц или два – это слишком долго!

Пиншейра поклонился.

– Этим вечером, ровно в полночь, – проговорил он, – начнется отсчет того недельного срока, на протяжении которого она будет супругой Пиншейры. А по истечении этих восьми дней она станет женой тех тридцати моих сородичей, коим была обещана.

– Хорошо. В полночь – так в полночь! Я должна идти, так как время уж позднее, а в тот час, когда свершится… ха-ха!.. свадьба по-цыгански, я хочу быть рядом с графом Филиппом де Гастином в Лесном домике, где он непременно останется на ночь. До Лесного домика ведь не больше двух льё, не так ли?

– Так и есть.

– А вы можете подать мне какой-нибудь сигнал… когда это случится?

– Почему бы и нет? Звук рога Камара разносится даже на большее расстояние – на три льё как минимум, полагаю. Камар протрубит в рог, как все случится.

– Хорошо!.. Так я на это рассчитываю?

– Как и на мою вечную преданность, о моя сестра перед солнцем!

Великая Отравительница на несколько секунд задержалась рядом со своей жертвой, затем зловещим тоном сказала:

– Прощай, мой прекрасная графиня, прощай навсегда! Вы еще поплачете, и совсем скоро! А я собираюсь насладиться тем, как ваш супруг будет стонать при мысли о ваших слезах, тем, как он и его друг будут дрожать от ярости, бессильной ярости, зная, что они не могут спасти вас, не могут наказать меня! Прощайте! Через несколько часов я и сама сгину, превращусь в пыль. Вы будете жить, но жить в грязи! Я же намерена покинуть этот мир, и у меня есть на это право! Да хранит вас ваш Бог, если сможет, такую чистую и невинную!

Воевода и Мать проводили Великую Отравительницу до выхода из пещеры, и та удалилась.

Тем временем Бланш продолжала спать в шатре, у входа в который, с кинжалом в руке, дежурил Камар. Да, упомянем такую странную деталь: по тайному указанию Пиншейры, ушедшего провожать Тофану, Камар, лезвием кинжала, разрезал веревки, коими была связана спящая красавица.

Та же девчушка, что накануне сопровождала Тофану до Монтеньяра, отвела ее и в Ла Мюр, так как ночь стояла темная, и Великая Отравительница рисковала заблудиться.

Когда до Лесного домика оставалось уже рукой подать, женщина и девочка разделились. Однако же первая не сразу направилась к дому. Ей еще нужно было выполнить последнюю задачу, задачу, прямо скажем, необычную: предохранить себя от смерти через смерть.

Опустившись на траву, она вытащила из кармана флакон с ядом, призванным избавить ее от справедливых последствий гнева врагов.

Прежде чем поднести яд к губам, она тем не менее остановилась. Неужели ей недоставало мужества? Нет. Мужества у нее всегда было даже с излишком. Но в этом момент приготовления к уходу из жизни она невольно вдруг начала перебирать в памяти все то, что сделала почти за сорок лет.

И испытала если и не угрызения совести, то сожаление. Сожаление о том, что так и никогда и не попыталась творить на этой земле не зло, но добро. В любом случае было уже поздно предаваться подобным размышлениям.

– Да и о чем мне думать? – сказала она себе. – Ничто больше не держит меня в этом мире, так что нечего и сожалеть о том, что я его покидаю. Покончим же с этим!.. Вооружимся оружием, о которое разобьется гнев Филиппа де Гастина и Луиджи Альбрицци. Мертвых не убивают!

И она опустошила флакон одним махом и со зловещей улыбкой.

– Только так и должна была умереть Тофана, и никак иначе! Теперь, бедное человечество, так долго платившее дань моей науке, можешь вздохнуть спокойно! Оскорбленные мужья, ревнивые любовницы, жадные наследники, сами теперь мстите как можете за нанесенные вам оскорбления, Тофана больше вам в этом не помощница!.. Золото!..

Произнеся это последнее слово, Великая Отравительница взглянула, при свете луны, на пригоршню экю, что соседствовали в ее кармане с пустым уже флаконом.

– Вот ради чего я совершала мои преступления! Ради золота! И у меня его столько… что могла бы дать взаймы и какому-нибудь королю!.. Если бы я захотела, могла бы уехать в Голландию, что хранятся все мои богатства… Но вернут ли они мне хоть одну улыбку моих детей?.. Нет!.. Прочь же, металл, годный лишь для того, чтобы помогать убивать!.. Прочь!.. Прочь!..

И Тофана принялась разбрасывать золотые монеты вокруг себя – на дорогу, в песок, в траву.

– Хе! Раве не странно? – подытожила она, вставая. – Сама того не желая, перед тем как умереть, я все же совершила добрый поступок. Завтра какой-нибудь крестьянин найдет это золото и благословит ту руку, которая его раскидала! Да, но если нашедших его будет двое, они передерутся между собой в попытке урвать себе кусок побольше. Хе-хе! Пусть лучше их будет двое. Мое первое и единственное благодеяние снова станет причиной злого поступка!