Пока солдат махал топором – однако весьма осторожно, чтобы не привлечь опасного внимания – паж, опустившись на колени, прижал дрожащую руку к сердцу своей молодой госпожи. Увы!.. Уж не заблуждался ли он, когда говорил, что мадемуазель Бланш все еще жива? Сейчас он уже не ощущал биения ее сердца.
– По крайней мере, она упокоится в могиле! – прошептал Альбер.
Но дверь уже была открыта. Самым сложным теперь было следовать в нужном направлении в длинном и темном подземелье. Тартаро преодолел и эту трудность.
В кармане у него нашлось огниво; вернувшись в часовню, он подобрал валявшуюся на полу восковую свечу, которую, выбив огонь, и зажег.
– Какое счастье! Какое же все-таки это счастье, что я встретил тебя, Тартаро! – воскликнул паж.
– Ели вы этому рады, господин Альбер, представьте, как рад этому я! – ответил солдат. – Без вас я бы никогда не нашел эту дорогу! Так вы говорите, по ней мы выйдем…
– Сам увидишь куда. Пойдем; нам нужно спешить.
Тартаро вновь поднял свою ценную ношу; Альбер, со свечой в руке, двинулся вперед. Минут через десять они вышли к винтовой каменной лестнице. Эта лестница вывела их к люку, который маленький паж, тем более столь истощенный, вероятно, не смог бы даже приподнять, но который – при помощи собственных плеч и топора – удалось откинуть Тартаро, пусть и не без труда.
Подземный ход, как мы уже сказали, заканчивался посреди парка, в рустованном павильоне, в котором так нравилось прясть или вышивать жаркими летними деньками баронессе де Ла Мюр и ее дочери.
– Уф! – произнес Тартаро, вдохнув полной грудью свежий воздух, проникавший в павильон сквозь приоткрытые окна. – Первый шаг сделан! Из замка мы выбрались. Осталось пересечь парк.
– За этим дело не станет. Но ты, верно, устал?
– Скажете тоже! Устал! Да я бы взвалил на себя и с полдюжины таких мадемуазелей! Меня беспокоит лишь то, что та, которую я несу, совсем не дрыгает ногами. Как бы я обрадовался, если б она хоть немного пошевелилась и сказала: «Так-то лучше, Тартаро, мой друг!» Ладно, выйдем мы из парка. А потом? Каков ваш план, господин Альбер?
– Мой план заключается в том, чтобы отправиться к моему отцу, в деревушку Ла Мюр.
– Так в деревне Ла Мюр живет ваш отец?
– И мать тоже… и две сестры.
– О, понимаю! Там мадемуазель Бланш будет в безопасности…
– В безопасности, но лишь при условии, что весть о том, что она выжила – если Господь, конечно, дарует ей жизнь – не разойдется по всей округе. В противном случае…
– В противном случае… Да-да! Барон дез Адре, этот горделивый мерзавец, может вновь попытаться наложить на нее свою лапу. Знаете, господин Альбер, я всего лишь бедный солдат, и пусть барон отпустил меня, за то, что я сумел его рассмешить, я отнюдь не считаю себя его должником за это, и если когда-нибудь мне представится шанс поквитаться с ним или его друзьями – теми двумя, коротышкой и толстяком, которых, черт возьми, я узнаю с закрытыми глазами, – я покажу им, из какого теста сделан Тартаро!
– Кто знает! – промолвил Альбер. – Бог наказывает злодеев, так что, возможно, твое пожелание и сбудется. В любом случае, какой бы – мертвой или живой – ты не помог мне донести нашу дорогую хозяйку, мой славный Тартаро, думаю, ты будешь вознагражден за это гораздо более щедро, нежели полагаешь.
– Кто здесь вообще говорит о каком-то вознаграждении, господин Альбер! Единственное, чего я желаю, так это сохранить мадемуазель Бланш жизнь, ничего более!
– Что ж, тогда пойдем. Ты передохнул?
– Брр!.. Говорю же вам, что я могу сто льё пройти с ней на руках и вами в придачу!
Сто льё. Тартаро, возможно, несколько преувеличивал – все-таки он был гасконцем! Как бы то ни было, следует отдать ему должное: ношу свою он нес с видом весьма невозмутимым.
Альбер знал одно место в стене, окружавшей парк, где под влиянием времени образовалась небольшая дыра – в нее-то они и пролезли. До лачуги Жерома Бриона, отца пажа, оставалось рукой подать. Покосившийся домик стоял на окраине деревни, немного на отшибе, и был скрыт купой деревьев. Бланш – если она жива – там сможет не опасаться нескромных взглядов.
Если же она мертва… Что ж! Если она мертва, то в этом месте, в углу сада, уснет последним сном под горкой обычных камней и простым деревянным крестом.
Мы опустим те изумление, страх и боль, которые испытали обитатели хижины, когда узнали об ужасном несчастье, жертвами коего стали их господа. Жером Брион и его жена Женевьева любили всем своим сердцем барона и баронессу де Ла Мюр, которые всегда относились к ним по-доброму, – впрочем, как и ко всем прочим жителям деревни.
