– На все, господин Альбер. И, полагаю, это вполне естественно. Служа барону де Ла Мюру, проживая в его замке, я был счастлив; я любил его жену и дочь, которые не были высокомерны со мной, как и не были высокомерны ни с кем другим! Мне нравился господин Филипп де Гастин, который был любезным и приветливым сеньором, нравились вы. Стоит ли вспоминать о том, сколько мы смеялись, сколько мы забавлялись вместе? Поэтому, если бы у меня спросили: «Тартаро, из всех тех достойных людей, которых ты любил, осталось лишь двое; готов ли ты рискнуть ради них своей шкурой?», полагаете, я бы стал раздумывать? Брр! Ни секунды! Не больше, чем над этим стаканом вина! Раз… два… Хе-хе! А оно очень даже ничего, вино дядюшки Жерома!
– Что ж, я запомню твои слова, Тартаро. Что-то мне подсказывает, что вскоре ты нам еще понадобишься, мне и мадемуазель Бланш.
– И вы меня найдете, черт возьми! Тартаро от своих слов никогда не отказывается.
– Хорошо. Спокойной ночи, Тартаро.
– Спокойной ночи, Альбер.
Солдат и паж, лежавшие друг напротив друга, не успели сомкнуть глаз, как их, разбитых эмоциями прошедшего вечера, сморил глубокий сон.
Тем временем дядюшка Крепи вернулся к постели мадемуазель Бланш, склонился над раненой и смерил ее долгим, изучающим взглядом.
Наконец, улыбнувшись Женевьеве, обрадовавшейся тому, что рана ее
– Да-да,
И они ее действительно выходили. Ах! Для деревенского врача, простого костоправа, Жан Крепи определенно знал свое дело! Многим из известных в наши дни врачей не мешало бы брать с него пример.
Дело в том, что большинство этих великих докторов отдают клиентам лишь свои знания, тогда как Жан Крепи отдавал им еще и свое сердце, а оно у него было золотое. И в данном случае сердце подсказало этому доброму человеку способ лечения, не только эффективный, но и крайне разумный. Обычно, обращая внимание на физическое состояние больных, врачи забывают об их состоянии моральном. Но может ли излечиться тело, когда разбита душа?
Жан Крепи сказал себе, что восстановившаяся, вышедшая из того полубессознательного состояния, в который погрузила ее кратковременная смерть, мадемуазель де Ла Мюр первым же делом, конечно, попытается восстановить в памяти события той ужасной ночи. Она пожелает узнать, что стало со всеми теми, кого она любила, и, не увидев никого из них рядом с собой, бедное, еще не набравшееся сил дитя может и не перенести такого потрясения.
Стало быть, решил Жан Крепи, прежде, чем ранить девушку в сердце, ему следует укрепить как следует ее тело. С этой целью на протяжении двенадцати дней он при помощи им же составленного лечебного напитка держал ее в квазилетаргическом сне.
Альбера и его родных – как и Тартаро – крайне тревожил тот факт, что едва глаза их госпожи приоткрывались, как тут же закрывались вновь. Они уже готовы были обвинить доктора, усомниться в его таланте…
Он видел их беспокойство и боль в их глазах, в их словах, но продолжал упрямо гнуть свою линию. Короче, к середине двенадцатого дня, подведя к больной Женевьеву и ее дочерей, он сказал им:
– Не хотите ли взглянуть краем глаза на рану мадемуазель? Вот, смотрите.
И он обнажил грудь Бланш.
Женевьева, Антуанетта и Луизон издали вопль восхищения. Рана на три четверти зарубцевалась.
– Хе-хе! Вы довольны, не так ли? – продолжал старик. – Убедились наконец, что дядюшка Крепи – еще не законченный осел, как вы того опасались, вы и ваши мужчины?
– Ох, дядюшка Крепи!
– Да-да, осел! Как все-таки это легко – отрицать то, чего не понимаешь!
– Но, – робко заметила Луизон, – раз уж мадемуазель выздоровела, значит, вы ее разбудите?
– Разумеется, дитя мое, – сказал костоправ, – потому что теперь она способна пережить горе, способна выплакать все слезы и не умереть. Увы!.. Возможно, когда-нибудь она упрекнет нас в том, что поторопились.
То была трогательная сцена. В полном соответствии с расчетами Жана Крепи, в тот самый момент, когда завершилось действие снотворного, которым он пичкал все эти дни девушку, мадемуазель Бланш открыла глаза.
В изножье ее кровати сидел пожилой доктор, в изголовье, на коленях, стоял Альбер Брион, чуть поодаль держались Жером, его жена и дочери. И Тартаро.
Жители Вифании, когда Иисус, приказав отвалить камень гробницы брата Марфы и Марии, воскликнул: «Лазарь, выходи!», испытали меньшее потрясение при виде восставшего с каменного ложа мертвеца, чем маленький паж, его отец, мать, сестры и гасконец-солдат, когда девушка обвела их рассеянным, ничего не понимающим взглядом.
Тем не менее ни один из них даже не пошевелился. С тревогой они ждали, когда к Бланш де Ла Мюр вернется память, а вместе с ней и способность соображать.
– Где я? – прошептала она наконец.
– В нашем доме, мадемуазель, – шепотом ответил Жером.
