Последние из Валуа полностью

Жан Крепи этот сгусток удалять не стал; он ограничился тем, что наложил на рану нечто вроде припарки из трав и растений, смоченных в кипятке, после чего закрепил компресс с помощью широких лент, которыми он обмотал талию девушки.

То была картина, достойная кисти какого-нибудь великого художника – старик с простоватым, но в этот миг казавшимся таким благородным лицом, с бесконечной нежностью и стыдливостью касающийся своими иссохшими руками прекрасного тела, созданного для ласк Любви, тела, которое едва не забрала к себе Смерть!

Покончив с перевязкой, костоправ занялся выведением Бланш из обморочного состояния. Для этого, прежде всего, он разместил ее голову чуть ниже туловища, что должно было обеспечить приток крови в мозг, после чего слегка развел ее губы в стороны при помощи деревянной пластинки и влил ей в горло несколько капель наливки собственного производства, эффект которой не замедлил сказаться.

Бланш задышала свободнее, и вскоре щеки ее порозовели.

– Ну вот! – промолвил Жан Крепи. – А теперь, Женевьева, уложите голову мадемуазель на подушку. Вот так, хорошо! Прикройте ее одеялом, чтобы не замерзла.

– Но так она никогда не придет в себя, дядюшка Крепи!

– А нам и не нужно, чтобы она сейчас же пришла в себя. Она слишком слаба и нуждается в долгих часах сна. Видите – о! мое лекарство действует! – она уже вышла из обморока и теперь просто спит… Не волнуйтесь, мы ее выходим! Обязательно выходим, нашу дорогую! Старик Крепи еще на кое-что годен!

– На кое-что годен! О, дядюшка Крепи, да вы самый лучший из всех, кто живет на этой земле! Как, должно быть, хорошо обладать такими знаниями!

Старик улыбнулся не без тайной гордости, возможно, при этих восторженных словах крестьянки.

– Значит, – продолжала последняя, – теперь ей нужно только дать как следует выспаться?

– Да, только не отходите от нее; не оставляйте ее одну ни на минуту. Впрочем, я сам этим займусь, Женевьева; я здесь, и буду здесь, пока она не выздоровеет… Но что вы так на меня уставились? Что вас беспокоит? Ах, да, вспомнил! Ваш сын ранен, и вы хотите… Справедливо! Этот бедный малыш… Вероятно, это он и тот солдат, которого я видел у входа, принесли сюда мадемуазель Бланш.

– Да, дядюшка Крепи.

– Хорошо-хорошо! Сейчас мы осмотрим и его рану, а расскажет он мне все как-нибудь в другой раз. Оставайтесь здесь, Женевьева, никуда не уходите!

– О, я и с места не сдвинусь, дядюшка Крепи.

– Где остальные?

– Полагаю, в саду.

– Пойду к ним. Но если мадемуазель во сне начнет стонать…

– Звать вас?

– Непременно.

Альбер, его отец и Тартаро бегом бросились к костоправу, едва тот вышел в сад. Он надеялся!

Крик радости, сдерживаемый в их груди еще несколько секунд назад, когда они лишь надеялись на надежду, сорвался теперь, в один и тот же миг, с уст пажа, солдата и крестьянина.

Тем временем дядюшка Крепи осмотрел рану Альбера. Рана действительно оказалось пустячной, но и такую следовало обработать, что и было сделано в сенях, где, готовя компрессы, деревенский врач выслушал рассказ пажа и солдата о захвате и разграблении замка Ла Мюр.

Дядюшка Крепи согласился с Альбером, что весть о чудесном спасении мадемуазель Бланш, которую барон дез Адре и его разбойники, полагая мертвой, оставили в праздничном зале, следует во что бы то ни стало сохранить в тайне.

– Да и самому Альберу, – таково было мнение Жана Крепи, и Жером Брион к нему присоединился, – было бы неплохо пореже показываться в окрестностях Ла Мюра, где он может наткнуться на одного из солдат дез Адре, потому что, как ни низко это звучит, сеньору де Бомону лучше не знать, что одной из его жертв удалось избежать смерти.

– Решено, – заключил Альбер. – Когда мадемуазель Бланш выздоровеет, мы спросим ее мнения обо всем этом, и как она прикажет, так и сделаем. А пока, отец, раз уж дядюшка Крепи нас успокоил… Как ты понимаешь, мы с моим другом Тартаро немного устали и…

– Устали! – воскликнул гасконец. – Говорите за себя, господин Альбер; я же уже сказал вам…

– Что мягкая перина тебе совсем ни к чему? Нет, этого ты мне не говорил.

– О, конечно, мягкая перина, на которой можно растянуться, осушив бутылочку доброго вина, потому что, не стану скрывать, меня мучает жуткая жажда. Выпил бы целое море, только без рыб – ненавижу рыб!

– Что ж, пойдемте, дети мои, – промолвил Жером Брион. – Я уже подумал о том, что вам не мешало бы передохнуть чуток, и Луизон с Антуанеттой приготовили для вас две кровати… в одной комнате. Я правильно сделал?

– Еще бы, отец! – воскликнул Альбер. – Я уже давно называю Тартаро другом, но теперь, после того, что он сделал, он мне больше, чем друг, – брат.

– Брр! Да то, что я сделал, – откликнулся Тартаро, – ерунда по сравнению с тем, что еще сделаю, если мадемуазель Бланш позволит мне… отомстить.

– Так ты, – проговорил паж, глядя солдату прямо в глаза, – готов…