Ла Кош и Сент-Эгрев – убийцы барона и баронессы де Ла Мюр и их сыновей, – направлялись в Париж. Отлично! Эта новость, несомненно, обрадует Филиппа де Гастина, когда он сообщит ее графу. Но, опять же, зачем явился в эти края Орио и почему скрыл от него, Тартаро, тот факт, что он здесь уже бывал? К чему сперва эта ложь с ним, а затем эта услужливость с друзьями, сообщниками барона дез Адре? Однако же, когда Орио занял свое место напротив солдата, последний констатировал, что лицо оруженосца вдруг сделалось бледным. То была бледность угрожающего свойства; одна из тех бледностей, под которыми зреет гнев.
«Так, так, – подумал Тартаро. – Похоже, у этого итальянца все-таки есть сердце».
– Что ж вы мало пьете, мой дорогой Фрике? – громко произнес Орио, а затем, наклонившись к солдату, шепотом добавил: – Ничему не удивляйтесь, и главное, ничего не говорите.
– Вы видите, – ответил Тартаро тем же тоном, – я нем как рыба!
– Благодарю!
– Ха-ха-ха! – залился звонким смехом Ла Кош, разделывая цыпленка, который, судя по размерам, приходился братом-близнецом тому, что съели чуть раньше солдат и оруженосец. – Ха-ха!.. До чего ж смешное имя – Фрике!
– Действительно, – отозвался Орио, живо повернувшись к Ла Кошу, словно обрадовавшись возможности вновь завязать разговор, – очень смешное! Но, за вашу длинную и славную карьеру, вы, вероятно, слышали и не менее комичные?
– О, да. В Монконтурской кампании в моей роте был один аркебузир, которого звали Линотт[16]. Это еще почище Фрике будет!
– Да уж!.. Так вы сражались при Монконтуре? Вместе с бароном дез Адре?
– Разумеется! Я уж тридцать пять лет, как служу господину барону.
– Тридцать пять лет! Это делает честь вам обоим, капитан!.. Кстати, ненависть сеньора де Бомона к барону де Ла Мюру восходит, кажется, именно к той кампании? Ненависть, за которую последний заплатил такую дорогую цену.
– Да. Как-то раз господин де Ла Мюр прилюдно оскорбил моего хозяина, и тот поклялся, что рано или поздно, но он обязательно получит удовлетворение за это оскорбление. И он сдержал свое слово: господин де Ла Мюр отправился к праотцам. Тем хуже для него!
– Тем хуже для него – тут и спорить нечего!.. Не сочтите меня слишком любопытным, капитан, но не могли бы вы рассказать… в двух словах… что случилось в ту ночь в Ла Мюре, когда графиня Гвидичелли и я уехали?
Сент-Эгрев нахмурился.
– А зачем вам это нужно? – спросил он, посмотрев на Орио.
– Да так, – ответил тот, – просто интересно. В Париже каких я только версий этого события не наслушался. Хотелось бы услышать правдивую, так сказать, из уст очевидца этой трагедии.
– А, так вам бы хотелось…
– Оставьте, оставьте, шевалье, – прервал его Ла Кош, – любопытство господина… Простите, как вас зовут?
– Орио.
– Хорошо! Любопытство господина Орио понять можно, и я с удовольствием его удовлетворю. Он же вам сказал: в Париже извращают факты, относящиеся к нашей вылазке в Ла Мюр. Нет ничего плохого в том, чтобы восстановить их в их целостности. Пусть в столице узнают, что если мы и проявили… некоторую жестокость по отношению к барону де Ла Мюру и его друзьям, то лишь потому, что они сами нас к тому принудили.
– Принудили? – спросил Орио.
– Ну разумеется. И я вас уверяю, мой дорогой господин Орио: сеньор де Бомон установил выкуп для барона де Ла Мюра, его сыновей, зятя и гостей, короче, всех лиц мужского пола – женщины и девушки в счет не шли – в тысячу экю за голову. Разве это много?
– На мой скромный взгляд, не очень.
– Вот видите! Согласитесь, что в конечном счете мой хозяин оказался не слишком требовательным. Так вот, сперва любезно согласившись с этим условием, господин де Ла Мюр и его гости затем вдруг почему-то начали возмущаться, и, естественно, барон дез Адре вышел из себя и скомандовал
– Все?
– Все. Как вельможи, так и солдаты… Нет, едва не запамятовал: был там один солдат, которому удалось избежать прыжка.
– Полноте!
– Да, гасконец. Он рассмешил сеньора де Бомона уж и не помню какой шуткой, и тот отпустил его на все четыре стороны.
– Правда? Вот так повезло парню!
– Еще как повезло, потому что, говоря между нами, я уже пообещал себе поймать его после пляски где-нибудь в уголке…
– Но так и не поймали?
– Нет, и очень о том сожалею. Не нравится мне, когда одного отпускают там, где уже покарали пятьдесят таких же. Я нахожу это в высшей степени несправедливым. А вы как полагаете?
– Полностью с вами согласен.
Произнося эти слова, Орио украдкой взглянул на Тартаро.
Солдат, который в эту секунду открывал девятую бутылку, и глазом не моргнул.
– Значит, – продолжал оруженосец, – за исключением этого гасконца…
– За исключением этого гасконца, все прыгнули. Все мужчины. О, мы никогда не подвергаем этому упражнению женщин! Это было бы неприлично, понимаете? А для барона дез Адре нормы приличия – превыше всего.
– Господин де Ла Мюр и его сыновья тоже прыгнули?
– А как же!
– И… граф Филипп де Гастин?
– И граф Филипп де Гастин.
– Вы в этом уверены?
