Последние из Валуа полностью

– Но это не меня сейчас убьют, – возразил Тартаро, пытаясь отстранить Орио. – Это я кое-кого убью!

– Вы в этом уверены, молодой человек? – вопросил уже подобравший шпагу Ла Кош.

– Молодой человек, вы в этом уверены? – повторил Сент-Эгрев насмешливым тоном.

И двое негодяев начали надвигаться на гасконца, который не отступил ни на шаг.

– Господа! Господа! – закричал обессилевший Орио, падая на колени. – Разве вам не достаточно одной смерти? Пощадите этого юношу!

Ла Кош и Сент-Эгрев обменялись взглядами.

С одной стороны – человек умирающий, и умирающий по их вине, который умоляет их, вместо того чтобы проклинать. С другой – горящий решимостью молодой человек, который готов поплатиться жизнью – при условии, конечно, что им удастся эту жизнь у него отнять.

Скорее некий безотчетный страх, нежели жалость, стал в этот момент советчиком убийцам.

– В сущности, шевалье, – промолвил Ла Кош, – а с какой стати нам убивать этого юношу?

– Действительно, капитан, с какой стати? – ответил Сент-Эгрев. – Похорони своего товарища, мой друг; мы не станем этому противиться. Прощай.

– Трусы! Трусы! Трусы! – глухо повторил Тартаро.

Сент-Эгрев улыбнулся; Ла Кош высморкался. И достойные друзья удалились, пожимая плечами, как люди, которым нет дела до ругательств ребенка.

Судорожно сжатая рука итальянца держала гасконца за край камзола, словно чтобы не позволить ему побежать за убийцами.

Когда они исчезли, оруженосец прошептал:

– Ты храбрый парень, Фрике.

Тартаро покачал головой.

– Спасибо, – проворчал он. – Но с вами и не нужно быть храбрым.

– Ты ошибаешься: нужно. Если не трудно, перенеси меня на траву…

– Может быть лучше мне сбегать поискать…

– Доктора? Не стоит. Мне уже ничто не поможет. Чувствую, что протяну еще минут двадцать, не больше. Сам виноват! Я должен был предвидеть то, что случилось… А вороньё?.. Я же тебе говорил! Ох, как больно!.. Уж лучше я умру на этом самом месте… Скажешь трактирщику… Но прежде, и скорее поройся в кармане моего камзола, Фрике… Фрике… Тебя ведь на самом деле зовут не так, верно? Ты ведь тот солдат, которого барон дез Адре пощадил в Ла Мюре?.. Но какое мне до этого дело… Кем бы ты ни был, ты храбрый парень и… Так вот: найди в кармане записную книжку, раскрой и положи рядом со мной, на траве, чтобы я мог черкнуть пару слов… Эта записная книжка… ты ведь отвезешь ее моей госпоже, графине Гвидичелли, правда?

– Графине Гвидичелли, которая живет?..

– В Париже… на улице Сент-Оноре… в доме Рене, парфюмера королевы-матери.

– Хорошо.

– Карандаш… Дай мне карандаш…

– Вот, держите.

– Ах, как же больно!.. Графиня Гвидичелли отомстит за меня, не беспокойся… Расскажешь ей подробно, что здесь случилось… всё!..

– Конечно-конечно…

– И она тебя вознаградит… о, щедро вознаградит за то, что ты сделаешь… для нее… и для меня… А теперь приподними меня, чтобы я мог писать.

Тартаро повиновался, и Орио смог черкнуть несколько слов на одном из листков. Изнуренный этим усилием, он откинулся назад и уже не двигался. Он умирал. Тем не менее он сумел еще прошептать:

– Записная книжка… графине Гвидичелли… обещаешь?.. В другом моем кармане… кошелек… сто золотых экю… Десять экю – трактирщику, за место на кладбище… Остальные – тебе… Возьми лошадей на почте, чтобы побыстрее добраться до Парижа… Спасибо…

Глаза итальянца, смотревшие прямо в глаза Тартаро, заволокло пеленой, грудь его конвульсивно затряслась, и он испустил последний вздох.

Тартаро взял записную книжку. Вот что он в ней прочитал:

Говоря, что Тартаро прочитал вышеупомянутые строки, мы несколько преувеличиваем; по правде сказать, он лишь догадался об их значении, и то не без труда, так как не знал итальянского.

«Госпожа, – писал Орио своей хозяйке, – граф Филипп де Гастин действительно мертв; я пал от рук тех самых людей, которые убили и его.

Прощайте».

– Что бы все это могло означать? – прошептал Тартаро после того, как ему удалось разгадать смысл этих двух строк. – И почему эта графиня Гвидичелли так жаждет знать, действительно ли мертв граф Филипп де Гастин?

Гасконец на какое-то время задумался.