Ла Кош, войдя в трактир под руку с Сент-Эгревом, даже отпустил по этому поводу небольшую шутку.
– Вот заведение, во всех отношениях достойное вашего заместителя, – сказал он. – Безголовая женщина на вывеске, одноглазый трактирщик…
Сент-Эгрев расхохотался.
– Да уж, – ответил он, – он отнюдь не красавец, не правда ли, этот бедный Барбеко?
– Отнюдь не красавец! Да большего уродства я никогда и не видел! Где, черт возьми, он потерял все то, что у него теперь отсутствует?
– Левое ухо – в Сен-Кантене, правое – в Теруанне, нос – в Гравлине.
– Не повезло! Особенно, должно быть, ему сейчас не хватает носа!
– Да уж… Но ты бы на его месте был еще более несчастным – как бы ты тогда сморкался?.. Эй, хозяин!
Мэтр Дагоне, с любопытством разглядывавший в сторонке заместителя командира
– Что у вас есть покушать?
– Баранья ножка, монсеньор.
– Долго она готовится.
– Она уже готова, монсеньор.
– Это другое дело… А еще?
– Можно свернуть шею кролику. На сильном огне он прожарится за четверть часа.
– Зажарьте двух. И подайте с салатом и вашим лучшим вином. Где вы нам накроете?
– Если господа не чувствуют себя хорошо в главном зале…
– Нет, там мы хорошо себя не чувствуем.
– У меня есть небольшая комнатка на втором этаже, где вам будет удобно.
– В ней имеется окно, которое выходит на дорогу?
– Да, монсеньор.
– Тогда накройте нам в этой комнате, и поскорее.
– Через пять минут господа уже смогут приступить к ужину.
У него было странное лицо, у этого трактирщика из Льёрсена – ни дать, ни взять лисья мордочка, только без одного глаза.
Впрочем, он был так вежлив! И резв! Через пять минут, как им и было обещано, трое путешественников уже сидели за столом напротив бараньей ноги.
Затем последовали жареные кролики, сдобренные овощным салатом…
И тут Сент-Эгрев сказал обслуживавшему их слуге – единственному во всем заведении, по имени Ландри:
– А теперь, мой мальчик, закрой дверь этой комнаты и, если не хочешь, чтобы тебя пинком спустили с лестницы, не поднимайся сюда, пока мы тебя не позовем. Слышал, что я сказал?
– Черт возьми, – ответил Ландри, – я же неглухой!
И он улизнул.
Через три часа, покончив с ужином и разговором – из чего состоял первый, нам уже известно; подробности второго узнаем чуть позднее, – в течение которых их даже на секунду никто не побеспокоил, шевалье Сент-Эгрев, капитан Ла Кош и Барбеко, щедро расплатившись с хозяином, покинули трактир «Добрая женщина» и направились к стоявшей напротив почтовой станции, где взяли, двое первых – лошадей свежих, третий – свою клячу, которой случайно удалось весьма плотно подкрепиться.
Мэтр Дагоне молча и неподвижно стоял на пороге своего заведения до тех пор, пока трое путешественников не удалились, адресовав ему мимоходом сердечное «прощай». Они остались им довольны… Довольны его бараньей ножкой, его кроликами, его вином… Довольны скромностью прислуги. Они умчались прочь, но мэтр Дагоне не сходил с места; казалось, он все еще прислушивается к шуму поступи их лошадей, которых все более и более терялся в глубинах дороги.
В этот момент часы деревенской церквушки пробили полночь.
– Хозяин, – прокричал изнутри слуга, – мне прибраться в той комнате, где они ужинали, а то уже поздно? Фаншетта давно легла… – то была их кухарка… – и я бы хотел последовать ее примеру.
– Ну что ж, последуй, лентяй!
– Спасибо, хозяин. Мне запереть прежде входную дверь?
– Нет, я запру ее сам. Иди спать и оставь меня в покое.
Уже рассвело, но мэтр Дагоне так и не запер дверь по той причине, что провел ночь, прогуливаясь на улице. В десять утра мэтр Дагоне продолжал прогуливаться перед своим порогом. Прогуливался он и в полдень. И в два часа. И в четыре. И, пока он так прогуливался, его единственный глаз обозревал дорогу, обращая внимание на каждого направлявшегося в Париж путника.
Таковых, по случаю, за все то время, что трактирщик «Доброй женщины» провел за своим терпеливым наблюдением, набралось совсем немного – не более полудюжины.
Из этих шести двое были стариками. Третий имел физиономию и одежду торговца домашним скотом. Четвертый – с виду дворянин – путешествовал вместе со слугой.
Мэтр Дагоне всем пяти позволил пройти на почтовую станцию – а некоторым, тем что пожелали, освежиться, – и в свое заведение, – пройти и выйти, тут же о них позабыв.
При первом же его взгляде на шестого – молодого, с решительными повадками – все изменилось. Едва тот спешился у пункта перепряжки лошадей, как одноглазый подскочил к нему, обнажив голову, и самым любезным голосом промолвил:
– Простите, сударь, но если вы едете из Гренобля, то не снабдите ли меня новостями об одном солдате по имени Фрике, который должен был миновать этот город несколько дней назад?
