– Не могу же я так злоупотреблять вашей любезностью, чтобы просить вас довезти меня до моего дома? Но вы держитесь, держитесь! Не стесняйтесь!
– О, не волнуйтесь, монсеньор, я ничуть не стесняюсь.
– Откуда едете?
– Из Вильнев-Сен-Жак.
– Чудесный край… и производящий великолепных ослов, если судить по этому!
– О, он производит не только ослов, монсеньор!
– А что еще, сын мой?
Тартаро оглянулся: лес остался далеко позади.
Впереди уже виднелись первые дома деревушки Шарантон.
– Как ваше имя, сударь? – спросил резко, своим обычным голосом, Тартаро у спутника.
– Гренгенод, а что? – ответил тот, удивившись и вопросу и тому, каким тоном он был произнесен.
– Так вот, господин Гренгенод, передайте, пожалуйста – когда вы с ними свидитесь, – шевалье Сент-Эгреву и капитану Ла Кошу, что им шлет привет солдат Фрике, который ждет не дождется того дня, когда сможет использовать их животы в качестве ножен для своей шпаги!.. Бррр!..
И, прежде чем Гренгенод успел потянуться за кинжалом, Тартаро взмахнул дубиной, нанеся ему такой удар по затылку, который свалил бы и быка.
Удар этот был несмертельным – гасконец и не имел намерения убивать, но аргулет безжизненной массой рухнул на землю, впечатавшись лицом в пыль дороги.
Солдат спрыгнул на землю: две меры предосторожности лучше, чем одна.
– Нужно не дать ему присоединиться к шайке слишком скоро, – сказал он себе.
И еще одним ударом он сломал ногу – ногу деревянную! – несчастного разбойника.
– Ну, а теперь, гоп, Коко! – вскричал Тартаро, вернувшись в седло. – К особняку д'Аджасета, Коко!
Предупрежденная Пациано, доверенным слугой Екатерины Медичи – коему, как мы знаем, последней доверять не следовало, – Тофана ждала у себя королеву-мать на следующее после прошедшего в Лувре бала утро.
Для королевы-матери утро начиналось часов с пяти-шести – спала она мало. Как известно, крепко спят лишь те, у кого чиста совесть. Злодеям, напротив, сон, нарушаемый мрачными видениями, приносит лишь утомление. Поэтому, хотя она и легла глубокой ночью, в половине шестого утра Екатерина уже вышла из кареты, остановившейся у дома Рене, и поднялась в покои сицилийки, которая, следуя привычке вставать с рассветом, тоже уже была на ногах.
Как и в первую их встречу, женщины какое-то время молча изучали друг на друга.
Тофана заметила, что королева более бледная, чем в ее первый визит, более уставшая,
Королева же, напротив, отметила, что Тофана выглядит лучше – лицо ее заметно посвежело, взгляд стал более ясным.
– Все эти три недели, – сказала Екатерина, – мне не терпелось вновь с вами встретиться. Вас это не удивляет?
– Вы всегда можете мной располагать, ваше величество, и я не могу позволить себе интересоваться причинами тех или иных ваших поступков.
Легкая ироничная улыбка коснулась губ матери Карла IX.
– А вы скромны! – сказала она.
– Быть таковой – моя обязанность, не так ли? – ответила Тофана.
– Наверное. И потом, возможно, были и другие мотивы, по которым все то время, что прошло с нашей встречи, пролетело для вас, как один миг. Вам хорошо живется в Париже?
– Я уже имела честь говорить вашему величеству: оставаться в Италии мне было небезопасно; в Париже мне ничто не угрожает, так почему бы мне и не быть здесь счастливой?
– Вы часто видитесь с графом Лоренцано?
– Раз в неделю.
– Он, кажется, чрезвычайно расположен к вам?
– Льщу себя этой надеждой.
– Он был вашим любовником?
– Нет, госпожа.
– На чем же основана ваша дружба с ним?
– На взаимных услугах.
– А!.. Однако, возможно, я чересчур любопытна? Даже бестактна, в отличие от вас…
– Вовсе нет! Любопытство вашего величества вполне естественно. Кто бы не удивился, если б узнал, что ненавидимая всеми Тофана, может еще на кого-то рассчитывать?
– Если у этого кого-то имеются обязательства по отношению к Тофане, то стоит ли удивляться его признательности? Но, раз уж мы заговорили о графе, он говорил вам, что я поместила его племянников к молодой королеве в качестве пажей?
– Говорил.
– Они очаровательны, эти близнецы! Вы их видели?
– Видела… несколько раз.
– Только
– Разговаривать мне с ними не доводилось.
– Серьезно? Странно! Они так красивы и интересны, что, мне кажется, всякий должен желать подойти к ним, дабы осыпать их ласками.
– Вы правы, ваше величество, каждый вправе испытывать подобное желание… но только не я.
– Но почему же?
– Почему? Вы еще спрашиваете, госпожа! Да именно потому, что они красивы и интересны, эти дети заслуживают того, чтобы меня к ним и близко не подпускали… Потому что я – Тофана, которую все ненавидят и которая, как она сама осознает, достойна этой всеобщей ненависти… Тофана, против которой все сгодится, чтобы заставить ее заплатить за то зло, которое она творила… даже такое же зло!.. Тофана, у которой убили отца, брата, мать… будучи не силах убить ее саму.
– И у которой убили бы и сыновей, не так ли, если бы знали, что Марио и Паоло ее сыновья?
– Госпожа!
