Вицын брат жаловался, что не хватает денег на его дальнейшее устройство, и в то же время намекал, будто его обманула каким-то образом сестра. Он прослышал, что власти решили отправить на постой в село жандармов, и хотел им спешно подготовить квартиру.
Все это происходило осенью, накануне храмового праздника, когда, по обычаю, в село сходилось множество крестьян, духовенства и горожан. Среди них был и некий купчик из дальнего городка со своей женой. Человек он был пожилой и уродливый, а жена не только лет на двадцать моложе его, но и сущая красавица, такой легко пару не подыщешь! И даже в этой давке они привлекали всеобщее внимание; она — красотой, а он — уродством. Его звали Иваном, ее — Цветой. Казалось, они сами почему-то хотели привлечь к себе симпатии крестьян, с которыми больше всего и разговаривали. Цвета говорила ласково и обходительно, Ивана очень заинтересовал новый дом, и он долго и внимательно осматривал его. Говорил, что его давнишняя мечта приобрести где-нибудь в селе такой дом с небольшим садом, где можно было бы укрыться в знойную летнюю пору. Крестьянам льстило, что у них поселится состоятельный горожанин, и все бросились уговаривать купца купить, а продавца уступить в цене, и дом был куплен.
Дом фра Бакони наполнили гости. В каждой комнате пришлось разместить по двое, по трое. Среди гостей, конечно, находились и Сердар и поп Илия.
Только в этот день крестьяне узнали настоящую цену фра Бакони. Когда после вечерни парни стали бросать камни, Баконя долго стоял среди зрителей. Но чуть только окончательно выяснился победитель, фратер взял камень и, словно играючи, швырнул его дальше. Лучшим оказался высокий и необычайно сильный парень из прихода попа Илии. Звали его Стоян. Все были очень удивлены, потому что Стоян и так метнул камень на три ступни дальше других.
— Вот так святой отец, помилуй бог, — сказал Стоян, натянуто улыбаясь. — Шутя меня побил, и, клянусь богом, он и дальше мог бы кинуть.
Стоян сбросил безрукавку, затянул пояс, сделал три шага вперед и, падая, бросил камень на пядь дальше.
Поднялся невероятный шум. Православные кричали: «Ну, кто одолеет серба!» Католиков было гораздо больше; огорченные тем, что ркач вышел победителем, они стали просить Баконю. Он долго медлил, улыбаясь, но, когда до него донеслось едкое замечание одного из товарищей Стояна, подвернул рукав сутаны. Человек пятьдесят кинулись за камнем. Без разгона, согнув только колени и стиснув зубы, он бросил дальше Стояна на полшага.
Поднялась настоящая буря, но Баконя скрылся. Прихожане принялись его расхваливать и рассказывать удивленным гостям, что он и не такое еще может сделать. Ему сущие пустяки перепрыгнуть без разбега через самую высокую лошадь, или прыгнуть из бочки в бочку, или сломать подкову, или попасть из ружья в цель, какую еле глазом увидишь.
— Клянусь богом, брат, он настоящий серб! — сказал некий православный староста.
И слава о Баконе разнеслась далеко.
Фра Баконя угодил не только своим прихожанам; мало того что католики гордились им повсюду, но его рыцарский нрав, искренность и задушевность снискали ему много друзей среди православных и их священников.
И все же о себе он говорил:
— Все твердят, что я хороший человек, а некоторые — что я плохой фратер! Может, и то и другое верно! При рождении я не выбирал, кем буду, а теперь я таков, каким меня сделали бог и люди!
К югу от монастыря Острога, по левому берегу реки Зеты, живет небольшое племя вражегрмцов (в древних памятниках — вржегрмцы). Нынче этот уезд выставляет до трехсот солдат. Вражегрмцы по-прежнему являются ветвью большого Белопавлицкого племени. Из трехсот солдат пятьдесят приходится на село Шобайче, раскинувшееся у реки.
Утро накануне святого Георгия в тот год, когда черногорцам роздали острагуши (1873 г.), выдалось чудесное, совсем весеннее, ведь в Белопавлитчине климат такой же мягкий, как в Приморье; здесь вызревает виноград и инжир, и воздух, как в долине роз, напоен ароматами цветов.
Парень из Шобайче гнал стадо в сторону Зеты. Хлопая длинным бичом, он пропустил его мимо себя и враскачку — ни дать ни взять бездельник-албанец, — наигрывая на свирели, двинулся следом. Парень рисовался, но ему это шло — статный, нарядно одетый, с острагушей, поблескивавшей за плечом. Сокол да и только!
Зета журчала, овцы неторопливо семенили за вожаком, по дороге задевали о стволы деревьев, сбивая с зеленой листвы росу и поднимая встревоженных птиц.
Пастух уже примерно на полвыстрела приблизился к Зете, как вдруг кто-то крикнул из-под ракит:
— Э-гей, Миня!
Парень не отозвался, но повернул голову на голос, заиграл громче, его пальцы забегали быстрее.
— Э-гей, Миня! Зря играешь, зря-а-а! Не слышит тебя Лабуда! Лабуда-а-а! — прокричал тот же голос.
Парень огляделся, сердито хлопнул бичом, замахнулся на овец и быстро направился к ракитам.
У ракит паслось пятьдесят овец; пастух, такой же молодой, как и Миня, лежал под топольком. Увидав насупившегося друга, он расхохотался.
— Спятил ты, что ли? Чего орешь спозаранку? — спросил Миня.
