— Не знаю! — отвечала та, опасливо поглядывая на Ивана. Спросить больше было некого, и посетители волей-неволей обратились к нему.
— Не больна ли? — поинтересовался кто-то.
— Роза уехала в Дубровник.
— Роза — в Дубровник?
— Да, встречать хозяина.
— Встречать хозяина, говоришь?! Он приезжает! Через двадцать два года!..
— Ну, так что? — оборвал их Иван, поднимаясь и пряча руки в карманы. — Что тут удивительного? И кому какое дело!..
Легче себе представить, чем рассказать о том, как это известие всколыхнуло мирный городок. Ни о чем ином люди не разговаривали. Приезжает Радул! Роза поехала его встречать! Спустя двадцать два года!..
Если бы прибывал сам император, не собралось бы за городом больше народу. Всем не терпелось посмотреть на супругов. Солнце уже клонилось к закату, когда из-за мыса Оштре вынырнул пароход и направился прямо к Нови. Вот, повернувшись боком, он остановился, спустили трап и пассажиров стали пересаживать в лодки, чтобы доставить на берег. Вот вышел старый священник, за ним два-три матроса, несколько женщин, солдаты… еще какая-то публика, а их нет и нет. Где же они? Уже приняли почту, подняли трап, раздался гудок, зашлепали колеса, и пароход ушел.
Не приехали!
Но каким же образом Роза очутилась утром в кафане? Да, Роза сидела на своем обычном месте, чуть веселее, но бледная как смерть. Обслуживала она торопливее, чем обычно, и несвязно рассказывала:
— Приехали мы ночью, в экипаже, ехали через Конавле. Он дома. Сейчас выйдет. Увидите! — И ни слова больше, твердит все то же, потирает руки и крестится…
В полдень вдруг вырос в дверях дюжий детина — настоящий великан, в серых брюках и просторном пиджаке. Плечи широченные — заслонил бы двоих, ноги что бревна, а на короткой, толстой шее голова под стать туловищу. Смотрит — будто с горы. Стал во весь рост на пороге, словно нарочно, чтоб им полюбовались, и тяжелой, неторопливой поступью проследовал в угол. За ним, точно моська за слоном, просеменил Иван. Уселись. Роза храбро направилась к ним и, глядя на обручальное кольцо на толстом пальце мужа, спросила, какой кофе он хочет — черный или с молоком.
— Да, пожалуй, с молоком, сангве де дио! — как из бочки прогудел Радул.
Все уставились на Радула, а он как ни в чем не бывало разглядывал картины по стенам, полки, часы, взглянул на Розу и опустил глаза, взял сигару, затянулся, выдохнул дым и снова принялся обозревать окружающее, всячески избегая смотреть на гостей. Бубнил что-то Ивану, но разобрать ничего нельзя было, кроме «сангве де дио!» Должно быть, это была его любимая поговорка, которую он вставлял кстати и некстати, потому что вдруг он произнес:
— Ну и жарища здесь, сангве де дио!
Всякому диву приходит конец, пришел и этому. Гостям надоело, и они разбрелись.
Мало-помалу Радул стал разговорчивей. Засучил рукава и принялся обслуживать посетителей. И рассказывал, рассказывал. Держался он довольно мило, и нельзя сказать, чтобы слишком много врал. Работал он в рудниках, торговал, был рыбаком, матросом, надсмотрщиком на крупных плантациях, воевал как солдат за освобождение рабов, правда попеременно то в союзнической армии, то в южной, был и… да чем только он не был, сангве де дио!
Вскоре стало известно, что он привез не одну сотню долларов, да, впрочем, сразу было видно, что человек он стоящий и работящий.
— Господи, пусть бы так все осталось, лучше и не надо! — твердила Роза, которая за десять дней настолько привыкла к мужу, что переняла уже его поговорку. И каждую минуту они в один голос восклицали: «Сангве де дио!»
Прошло два года. Один человек, уехавший из Нови вскоре после прибытия Радула, встретился в пути со знакомым новлянином и спросил, как поживает Роза.
— Хорошо! — ответил новлянин.
— А Радул?
— И он неплохо. Сын у него.
— Сын, у кого, дай бог ему счастья?
— Да у Радула!
— От…
— Нет, помнишь ту… что звали Гусеницей? Дьявол их знает! Сам признался…
— Понятно, но скажи, Роза с ним развелась?
— Нет, ей-богу!
— А Гусеницу выгнали?
— Да нет же, ей-богу! Она за кормилицу.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Мать кормит младенца грудью, а Роза нянчит его, с рук не спускает, разве только когда он спит.
— Роза нянчится с ребенком?
— Она, брат, ни на что больше не обращает внимания. Забросила все — и кафану, и гостей, только с этим байстрюком и возится…
Эх, сангве де дио, чего только не бывает в этом удивительном мире!
Существуют ли домовые, колдуны, ведьмы, упыри, оборотни, бабы-яги и прочая нежить?
В нашем городе — Рибнике, лежащем посреди далматинского Приморья, едва ли кто в этом сомневается. А ведь в Рибнике почти четыре тысячи крещеных душ, и если такая уйма народу верит, то это, значит, не шутки.
Да к тому же есть и доказательства!
Как так нет ведьм? А кто же навел беду на дом Луетича? Это знает весь Рибник, не забудут о страшном происшествии и последующие поколения! Потому справедливость требует, чтобы я как сын Рибника, раз уж судьбе было угодно сделать меня грамотным, записал все, как было: пусть это станет известным далеко кругом.
