Утро следующего дня казалось более спокойным, как если бы все уже, уверенные в том, что должны были делать, не имея в мыслях ничего менять, ни торговаться, готовились только сыграть роль, какая была отведена им судьбой.
Именно Радзивилл и его лагерь с некоторой нарочитостью пытался показать себя спокойным, уверенным в себе и не испытывающим ни малейшего страха за завтрашний день. В лагере на Шнипишках, если что и было видно, то, пожалуй, приготовления к совещанию. Доставали и чистили самые лучшие доспехи, отряхали мундиры, мыли коней, войско готовилось к выступление, но как только на показ и парад.
Командиры флегматично прохаживались, выдавая приказы, некоторые отряды в праздничных мундирах ехали в город, завербоваться в стражники у князя. Приятели Радзивилла избегали даже разговора о том, что должно было состояться завтра, точно об этом совсем не заботились.
Князь в шестиконной карете, окружённый нарядным двором, отдавал визиты некоторым особам, вовсе не обращая внимания на то, что его во многих местах не принимали. Встретившись на улице с епископом Красинским, когда тот на своей каретке приблизился к окнам княжеской кареты и спросил о мире, ответил, смеясь:
– Мир уехал от нас, так что мы нагнать его не могли, оставим погоню в покое, пока сам не вернётся. А сделайте мне честь, преломите у меня хлеб сегодня. Будет блюдо из кабана, которое стоит отведать.
И с этим его отпустил. Грустный епископ поехал ещё к канцлеру, который велел его извинить, что принять не может.
По городу стал расходиться слух, что после вечерни в кафедральном соборе что-то готовили, какую-то манифестацию против Радзивилла, на которую епископ Массальский тайно приглашал.
Толочко, который уже с утра получил об этом известие, и, предвидя, что гетманова, хоть инкогнито, захочет там, наверное, быть, побежал к ней с объявлением.
Несмотря на самое большое усердие, чтобы раздобыть информацию о том, что должно было произойти в костёле после вечерни, он не мог ничего узнать, кроме того, что должна быть манифестация.
Уже заранее многолюдно к ней готовились.
Прежде чем прибежал Толочко, княгиня знала, что звонили, но не знала, в каком костёле.
– А что же это может быть? – настаивала она.
– Никто ничего не знает, кроме того, что выступят против Радзивилла.
– Ведь в костёле есть какой-нибудь уголок, куда можно попасть незамеченным, чтобы видеть и слышать собственными ушами. Делай что хочешь, а место мне должен найти.
Несчастный Толочко тогда должен был сию минуту бежать в кафедральный собор и стараться найти место для княгини.
Подходила обеденная пора, а оттого что было воскресенье, съезд на Трибунал был очень значительный, интерес – пробуждённым, в кардиналии, где толпилось большинство гостей, готовили места для нескольких сотен особ, зная, что этих толпе не хватит.
Принимать знакомых и незнакомых – было традицией княжеского дома, входил туда, кому заблагорассудиться, званый и незваный. В голове залы возле князя собирались более значительные, а дальше в конце евангелические гости. Всем наливали ровно, с той только разницей, что для других столов был так называемый дождичек, кисловатое венгерское вино, которое обилием заменяло хорошее.
Прежде чем пробил обычный обеденный час, комнаты у князя были набиты людьми, а лица были такие весёлые, как бы не было ни малейшего сомнения в ходе трибунальского дела.
Князь Иероним обходил всех и повторял почти одно и то же:
– Наш девиз: никто из нас сегодня на вечерню в кафедральный собор не пойдёт!
Войнилович, Рдултовский, Жевуский повторяли то же самое. Сам Пане Коханку некоторых обнимал и шептал:
– Кто меня любит, ни-ни в кафедральный собор!
С утра никто не знал содержания манифеста, нацеленного против князя, за обедом уже принесли его копию и тайно её читали, возмущаясь против насилия.
Поскольку в нём угрожали императрице, которой полковник Пучков должен был дать отчёт о насилиях, совершённых Радзивиллом, приятели советовали, чтобы князь с петицией, проясняющей ситуацию, выслал от себя в Петербург курьера.
Князь с утра вплоть до первых либаций держался с такой умеренностью и хладнокровием, точно не имел гнева в сердце, хотя всё в нём кипело, и после рюмок уже удержаться не мог. Но его заглушали, и дальше у столов никто не слышал ни ругани, ни угроз, которые там, даже до вечера вырастая и усиливаясь, на следующий день обещали ужасную бурю.
При огромном стечении не верующих, но любопытных по поводу объявления о каком-то небывалом скандале, в кафедральном соборе началась субботняя вечерня.
Старая святыня, башня которой якобы осталась с языческих времён и была храмом Перуна, не только внутри была заранее переполнена, но площадь перед ней вплоть до замка густо занимали толпы. Там стояли кареты с отрядами вельмож, челядь панов и народ.
В костёл уже не впускали. Там было трудно повернуться.
