Пить он пил, как тогда все, но голову имел слабую, и сразу в начале обеда они хорошо захмелели. Раз почувствовав, что у него в голове зашумело, он без раздумья выпил бокал старого вина и ещё больше рассчувствовался к брату воеводе. Мало кто обращал на него внимания, но если бы его слышали, могли бы заключить, что телом и душой он принадлежит к лагерю Радзивиллов.
На самом деле было решено, чтобы он держался нейтрально.
Для многих его присутствие здесь означало, что почётная стража для Трибунала была обеспечена, а гетман вовсе её дать не думал. Ему было важно от неё избавиться.
Однако все эти принятые на тихом совещании с женой решении венгерское вино унесло с собой. Гетман был так взволнован, что сам готов был идти на неприятелей брата.
Шум не скоро утих. Епископу подали стул, усадили его, он пробовал ещё заговорить о мире, но его перекричали, говоря, что Чарторыйские насмехаются, требуя такого унижения, какого не только Радзивилл, но самый последний шляхтич с ущемлением чести не допустил бы.
Что там высыпалось и вылилось на Фамилию, как её смешивали с грязью и объявляли врагами среди лязга и звона тарелок и рюмок описать трудно. Несколько раз епископ начинал что-то говорить, не давали ему докончить и, наконец, видя, что своим присутствием здесь больше раздражает умы, чем смягчает возбуждение, выбрав минуту, когда никто на него не обращал внимания, выскользнул домой.
Он никого там уже не застал, потому что ему тоже нечего было делать. Под счастливым предзнаменовением начатые переговоры только увеличили раздражение, доказали, что примирение был совсем невозможно.
Ему, грустному и отдыхающему, нанёс визит каштелян Бжостовский, который с утра делал что мог, чтобы ему помочь, и только когда всё расстроилось, оставил поле.
– Нам уже нечего здесь делать, – произнёс он, садясь рядом с епископом. – Я никогда не надеялся, что мог быть настоящий мир, сегодня убеждаюсь, что это иначе, чем какой-нибудь катастрофой закончиться не может. Тут не люди выступают друг против друга, но какие-то тайные силы, управляемые фатальностью.
– Не забывай о Боге, пане каштелян, – ответил епископ. – Не фатальность, но приговоры Его исполняются на нас.
– Нам уже нечего делать, – добавил Бжостовский.
– Я прошу прощения, – прервал епископ, – сегодня у нас суббота. Целое воскресенье нам осталось, чтобы попробовать исполнить нашу обязанность, хоть не верим, что справимся.
Бжостовский склонился и добавил:
– Я поражаюсь.
– Будь что будет, нужно до конца продержаться на позиции. Солдат не уходит с поля битвы, хоть нет уже надежды на победу.
Захмелевшие гости, расходясь по городу с Радзивилловского обеда, вскоре разнесли новость, что всякие попытки помириться разбились о сопротивление и чрезвычайные требования канцлера. Тот, кто знал Радзивилла понимали, что, однажды доведённый до крайности, он ни в чём не будет знать меры. Его люди также не славились умеренностью. Страшная паника пошла по городу. Многие испуганные люди начали складывать вещи и решили немедля выезжать.
В противном лагере у Массальских царило не меньшее раздражене и беспокойство. Их силы совсем не могли сравниться с четырёхтысячным войском придворного воеводы, поэтому должны были начеку, дабы не дать поймать себя и не вызвать сумятицы, которая могла бы перейти в бой.
Князь-канцлер, который надеялся на поддержку от гетмана Массальского, нашёл тут только вежливое объяснение, что великий гетман в это дело активно вмешиваться совсем не хочет, отказывает в почётной страже Радзивиллу, но ни в чём больше не может пойти ни в какую сторону. Заверил только о своём нейтралитете. Так же объяснялись другие, а некоторые добавляли, что Чарторыйские, верно, будучи поддержанными войсками императрицы, полковник которой уже находился в Вильне, не могли соединиться с чужой силой против своих.
Можно себе представить, как пламенная пани гетманова, которая хотела сыграть деятельную роль в этом инциденте, не выступая на сцену, провела эти решающие минуты взовлнованная и беспокойная. Толочко должен был ей постоянно служить, бегать, ездить, привозить новости и исполнять миссии.
Кроме него, у неё были свои агенты в робронах, но ротмистр был деятельней всех.
Вечером у княгини-воеводичевы её приняли очень любезно, но хозяйка, её брат и несколько подговорённых особ так её постоянно окружали, забавляли разговором, не давали вздохнуть, что то, за чем главным образом она туда прибыла – увидиться и конфиденциально поговорить со стольником, на глазах соперницы, – совсем не было достигнуто. Ни Понятовский к ней, ни она к Понятовскому приблизиться не могли. Всегда кто-то находился на дороге, который мешал, заговаривал, оттягивал.
Гетманова в отчаянии всё сильнее металась, но воеводичева так следила, что её нежностью невозможно было ввести себя в заблуждение. Она гостила там до очень позднего времени, постоянно надеясь поймать стольника, и уехала в конце концов разъярённая на хозяйку, клянясь, что ей этого не простит.
