Трон епископа, обнавлённый, увешанный алыми бархатными стенами с золотым фризом, первым бросался в глаза, а рядом с ним на значительном возвышении было приготовлено сидение, великолепное кресло, по правде говоря, без балдахина, но отличалось местом, которое занимало рядом с троном.
Кто его займёт, было загадкой, пока из ризницы, в обществе каноника, оказывающего ему знаки почтения, не вышел мужчина в полном мундире русских войск, весь увешанный орденами. Узнали в нём полковника Пучкова, которого привели Чарторыйские, чтобы был свидетелем того, что тут делалось.
В костёле, несмотря на давку, царило торжественное молчание.
Пониже трона и кресла полковника на нескольких ступенях в хоре было довольно многочисленное собрание лиц, по костюмам, элегантности, панской внешности похожих на сановников.
Среди них лучше осведомлённые показывали друг другу Флеминга, прославившегося тогда богатствами, Чарторыйских, их сторонников, приятелей, помощников, нескольких иностранцев и молодого, недавно вернувшегося из Петербурга стольника Понятовского.
Был тут очень на виду гетман Массальский, пытающийся придать себе большую важность, соответствующую его высокому положению. В лицах этого собрания, которое вовсе не казалось набожным и достаточно свободно вело разговор, как в театре или на балу, можно было заметить некоторое раздражение и беспокойство. Почти боязливо оглядывались, ища глазами в толпе знакомые лица. В самом костёльном нефе было очень мало женщин, они были кое-где рассеяны; больше их видно на хоре и в нескольких тёмных ложах над нефами. А так как тогдашний собор изобиловал часовнями, построенными в разное время, входы в которые создавали углубления, в них также более светлые наряды женщин выдавали, что они там разместились. Напротив и около епископского трона толпа выдающихся особ была особенно большой, а у дверей тут и там видны были солдаты полка Массальских, удерживающих подобие стражи и следящих за порядком.
Сам епископ
Кто-то как раз сделал злобное замечание, что его преподобие во фраке выглядел лучше, чем в ризе епископа, и что жезлом крутил, словно готовился им бить, не благословлять.
Правда, что, несмотря на столько обращённых на него глаз, он не мог сдержаться, и в любой момент или муштровал кого-нибудь из клириков, стоящих рядом с троном, или выдавал какие-нибудь приказы и тихо, но живо, сыпал что-то в уши тех, что размещались около него.
Отношения пастыря к духовенству тоже были необычными; ему не оказывали должного почтения, но подобие пренебрежения и избыточной доверчивости.
Обычное богослужение подходило к концу, нетерпеливое любопытство присутствующих росло, всё настойчивей проталкивались к трону епископа. Молчание после пения последней молитвы продолжалось недолго, епископ остался и жезлом удрил о ступень.
Он возвысил голос и начал говорить, но сначала его так мало было слышно, что он должен был использовать все свои силы, чтобы даже стоящие ближе могли что-нибудь понять.
Речь была, может, приготовленной, но живой темперамент и желание отчётливо заявить о махинациях воеводы не позволили ему налегать на риторику.
Больше крича, чем говоря, он нападал на князя-воеводу как притеснителя всяких прав, мутящего общественное спокойствие, который с войском, с пушками вторгся в Вильну, чтобы силой открыть Трибунал. Нет другого способа с ним справиться, есть только один универсальный – единогласное восстание против негодяя через заключение конфедерации.
Лучшие приятели епископа не могли его поздравить за это выступление, в котором больше было негодования, гнева, чем аргументов. Сам ксендз-епископ тоже чувстовал, что нуждался в поддержке, и для этого был выбран Нарбутт, Лидский маршалек, который вопреки другим Нарбуттам шёл один с Массальским против воеводы.
Нарбутт был сеймиковым оратором, которому ничего не стоило нагромоздить множество звучных слов, посыпанных латынью, как торт посыпается сверху сахаром. Таким образом, он продекламировал речь на ту же тему, против угнетения, заканчивая её только более смелым заявлением, что отдаёт себя под покровительство императрицы.
Последние слова он, естественно, произнёс, повернувшись к полковнику, который, не зная, что делать, покручивал усы.
Из группы, которая была ближе к трону, начали кричать о манифесте, требуя, чтобы его сразу написали, а так как он готов был уже три дня, секретарь Флеминга, приблизившись к свече, которую поблизости держал клирик, громким голосом начал читать.
