В общих словах он рисовал им печальное состояние страны, находящейся под ярмом, а терпение, чтобы его нести, исчерпалось. Было достаточно комплиментов его величеству королю и его милостивой опеке над частным добром, наконец говорил манифест:
После прочтения манифеста послышались голоса за его подписание. Тогда первые подписи там же в ризнице сразу поставили глава конфедерации, а в тот же вечер, ночью и на следующий день разносили по городу копии, возили по домам, собирая подписи, от которых, однако же, многие отступали.
Немедленно после этой драматической сцены, которая в нём разыгрывалась, костёл начал пустеть, но сначала панские кареты и отряды забирали сановников, к отъезду которых народ с любопытством присматривался, только потом мещане и шляхта толпами поплыли к замковым воротам.
В этих толпах слышались разговоры, смех, выкрикивание, из которых трудно было заключить, за кого было большинство: за воеводу ли виленского, или за князя-епископа и Чарторыйских, которых там мало знали, когда Радзивилл с плохой и хорошей стороны дал узнать себя и одни его уважали, другие ненавидели.
На протяжении всего времени вечерни и манифестации пани гетманова, место которой обеспечил Толочко и сам её сопровождал, с верхней ложи прямо смотрела на всё зрелище, потому что место у неё напротив епископского трона было так хорошо выбранно, что её было совсем не видно, а она отлично могла смотреть оттуда и слушать.
Толочко добился от неё, чтобы с собой в спутники она пригласила стражникову с дочкой. Та сначала отказалась и не хотела ехать, но когда гетманова настаивала, чтобы хоть дочку взяла с собой для развлечения, она разрешила, чтобы Аньела сопровождала княгиню Сапежину.
Наш ротмистр был этим очень обрадован, потому что ему ничто не мешало сблизиться с панной Аньелой и первый раз подольше с ней поговорить. Гетманова была так была погружена в то, что было перед глазами, что на девушку вовсе не обращала внимания. Поэтому Толочко развлекал её, сначала объясняя ей и называя особ, потом рассказывая в целом о Вильне и о нынешней жизни в нём.
Ротмистр, хотя не имел французского лоска, слишком долго был с панами, чтобы это на него не повлияло и не отняло у него толику солдатсткой развязности. А оттого, что был вежлив, услужлив и бегал около девушки, дошло то того, что он показался ей сносным.
Ротмистр сразу спросил стражниковну, как ей нравится в Вильне, и получил равнодушный ответ, что, мало куда выходя, мало кого видя, она больше скучала, чем получила удовольствие.
– Это естественно, – ответил бунчучный, – когда уважаемая пани стражникова, занятая своим процессом, мало показывается в свете, но у вас нет причин всегда быть у её бока, а княгиня гетманова, любящая общество, не только всегда с удовольствием видела бы вас у себя, но как подругу, по крайней мере на то время, когда пани стражникова остаётся в Вильне, захотела бы, чтобы вы были рядом с ней.
Пани Аньела, желанием которой ничего больше отвечать не могло, сильно зарумянилась, не зная, что ответить, потом, наконец, тихо шепнула:
– Это не от меня зависит, и что меня касается, я бы великим удовольствием пожертвовала собой княгине, но…
– Дайте-ка мне, пани, полномочия, что я могу попытаться это сделать, и гарантирую, что это сделаю, – ответил ротмистр.
– У моей матери есть некоторые предубеждения, – говорила Аньела.
– Я это всё более или менее знаю, но есть средства, с помощью которых можно пани стражникову склонить. Не годится, чтобы вас закрывали в доме, в котором мало кто, кроме законников, бывает, когда дружба с княгиней отворяет вам свет.
– Пан ротмистр, вы понимаете, – сказала панна Анна, – что я не могу быть деятельной, вырываться от матери и показывать, что скучаю, хотя бы в действительности не развлекалась.
– Будьте спокойны, – сказал Толочко, обрадованный тем, что ему удалось получить от девушки разрешение завязать с ней маленькую интрижку, – я вас не выдам и не скомпрометирую, всё будет зависеть от гетмановой.
Панна Аньела благодарила молчаливым наклоном головы и полуулыбкой. Толочко был в восторге, потому что ему казалось, что уже полностью её завоевал.
