Стражникова хотела опротестовать, но эта старапольская фантазия Буйвида напоминала ей прошлые времена, было в этой выходке столько задора и фантазии, что, запрещая, она начала смеяться. Все гости встали, поднимая руки и восклицая:
– Тост из туфельки! Из туфельки!
Самый старший войский пан Троцкий Глинка запротестовал, что он сам поднимет её за здоровье, и, отобрав туфельку у Буйвида, вставил в него рюмку.
– За здоровье нашего цветка, нашей розочки, панны стражниковны, и чтобы вскоре на её свадьбе повторили.
Тост приняли шумно. Рюмка с туфелькой пошла из рук в руки, а каждый силился сказать какое-нибудь слово.
Панна Аньела, гневная, пылающая, стояла в углу, даже не благодаря. Шкларская, целуя, утешала её.
Буйвид говорил, что будет пить последним. Наконец рюмка дошла до него, но, когда он её брал, она упала на пол и разбилась на мелкие кусочки.
– Не так пьют из туфельки, – воскликнул он, – уж будь что будет, я пью из неё без рюмки и целую эту ножку, которая её касалась.
Сказав это, он быстро налил вина в туфельку, наполнил её до краёв и очень ловко залпом выпил среди грома аплодисментов.
С туфельки ещё падали на пол капли, а староста, старательно его положив и обернув салфеткой, схваченной со стола, засунул под контуш на сердце.
– Я обидел панну стражниковну, но пани мать благодетельница мне позволит, чтобы завтра я другой парой старался их заменить, – воскликнул он, не слушая и не дожидаясь ответа.
Сказав это, он приблизился к пани Коишевской и поцеловал ей руку, преклонив колени. Стражникова отнюдь не думала гневаться. Всё это ей, привыкшей в молодости к гораздо более смелым выходкам, казалось приятным воспоминанием, эхом собственной молодости.
Но панна Аньела, которую эти наглые ухаживания до наивысшей степени возмущали, пылала от гнева. Шкларская её успокоить не могла, убежала, ковыляя, в свою комнату.
Хотя время было позднее, выпившие гости ещё сидели и настроение становилось всё веселее; а стражникова с радостью велела ещё приносить свежего вина и, подбоченясь, ходила за столом, побуждая и укоряя Буйвида, что не достаточно заботливо следил за добросовестным наполнением рюмок.
Уже никого больше не ожидали в той компании, когда дверь тайно открылась и вошёл, не очень желая быть замеченным, Толочко.
Стражникова не очень его любила, потому что уже этого старопольского запала ему не хватало, и хотя имел титул бунчучного, бунчучно не выглядел и не вёл себя. Но каждому гостю хозяйка должна быть рада, поэтому приняла гостя у двери и сразу велела принести рюмку, которую, почти не открыв рта, он должен был выпить. Несколько хороших знакомых пришли его приветствовать, другие спрашивали, не знал ли что о завтрашнем дне.
– Оставьте меня в покое, я не занимаюсь разносом новостей. Мой пан гетман стоит в стороне и будет стоять, ни во что не вмешиваясь. Радзивилл в нас не нуждается.
Пани Коишевская чувствовала, что так поздно он пришёл к ней не без цели, и отошла с ним в сторону.
– Хоть невовремя, но я хотел ещё сегодня поговорить с пани благодетельницей по её собственному делу.
– Я очень благодарна вам, пане ротмистр, но что же там такое? – сказала Коишевская.
– Если у вас, пани стражникова, на сердце лежит счастливая развязка процесса, – сказал Толочко, – я принёс дружеский совет. Пани гетманова скучает, не имея общества дома, а очень любит панну Аньелу. Она хочет вас просить, чтобы разрешили дочке бывать у неё, покуда вы в Вильне. Девушка развлечётся, а гетманова благодарным сердцем поспособствует через мужа, чтобы процесс был выигран. Могу это гарантировать.
Так пойманная стражникова сначала отвечала невыразительным бормотанием, тревожно оглядываясь, наполовину обеспокоенная, наполовину обрадованная. Однако было видно, что даже надежда выиграть процесс не могла отнять у неё заботу о дочери, для которой общество гетмановой считала слишком грубым.
Но как ту было перед домочадцем Сапегов это объяснить?
– Правда, – произнесла она, – я благодарна пану ротмистру за совет, хотя… предпочла бы купить покровительство гетановой не такой жертвой. Видишь ли, пан, Аньелка молода… под оком матери всегда безопасней.
– Но пани гетманова, – воскликнул Толочко, – ни на минуту не спустит с неё глаз, потому что берёт её в своё общество. Дом сенаторский, княжеский.
– Большая честь для моего ребёнка, – ответила стражникова, – но, пане ротмистр, привыкать к панской жизни, кто не пан, – не очень здорово.
– Панна Аньела за короткое время не привыкнет, а только узнает, а знать и видеть нужно всё, – прибавил Толочко. – Впрочем… я пришёл с советом, а не с уговором. Я знаю только, что гетманова будет подкуплена этим и может быть вам полезна.
Стражникова машинально поправила шапку.
– Если гетманова требует Аньелку, разумеется, я не отказываю.
Последним словом она чуть не задохнулась, и про себя докончила:
– Старый лис… всё это его дело!
