Последние саксонцы полностью

Поскольку Толочко сам предложил поехать в кафедральный собор на разведку, дали ему благословение на дорогу большой рюмкой, которую и он должен был выпить, потому что князь-воевода никаких отговорок слышать не хотел.

Хотя кафедральный собор, закрытый с утра, теперь открыт был для всех, у дверей, однако, следили, чтобы не втиснулось слишком много приятелей Радзивилла, которые могли бы вызвать беспорядок или публичный протест. И Толочко, добравшись до дверей, должен был вести переговоры со стоявшей у них стражей, чтобы его впустили. Но так как он был один и несколькими тинфами поддержал своё право войти в костёл, дали ему пройти беспрепятственно.

Кафедральный собор в это необычное для богослужений время суток не слишком был переполнен, так что можно было подозревать, что часть публики находилась там по приказу епископа.

Только достойнейшие, те же, что вчера, не исключая полковника Пучкова, снова заняли свои места в хоре.

Епископ только в фиолетовой сутане и епитрахили, но с кружевными манжетами и кружевными богатыми вышивками сидел на своём троне. И так же, как вчера, он взял голос против притеснения и уже совершённого насилия, который поддержал также сам Нарбутт, а после него несколько иных stellae minores. Упоминали о iterum манифеста, который оказался готовым, и был тут же прочитан.

В этой всей деятельности одно наиболее отчётливо можно было почувствовать – это какая-то лихорадочная спешка, как если бы опасались, чтобы этот горячка, против которого они выступали, не напал на костёл и не разогнал протестующих.

В манифесте не обошли посредничество посланных королём арбитров – ксендза-епископа Каменецкого и каштеляна Полоцкого, выставляя Чарторыйских как склонных к уступкам, а воеводу как глухого ко всем уговорам и советам.

«Князь Радзивилл, – говорил далее манифест, – не только не хотел убрать своих придворных солдат, поставленных с оружием в судебную комнату, и пушки, привезённые к замку, но, ещё приумножив их число, задержал доступ шляхты с манифестами и декретами против депутатов и даже некоторых судъев. Также духовенство ob metum (из страха) профанирования diluvis sanguinis костёла, не считало безопасным совершить обычное богослужение и духовные депутаты на присягу accedere (согласиться) не решались».

Весь манифест одинаково ловко объяснял в пользу Чарторыйских то, что было их виной; как отрицал заслугу воеводы в предотвращении насилия и нарушения мира, а в выдуманных репрессиях его упрекал.

В конце он протестовал, но и тоном, и отвратительными словами не так уже поражал, как первый.

В нём чувствовалась непомерная боль от того, что партия, которая считала себя достаточно сильной, чтобы объявить войну радзивилловской силе, была побеждена, сломлена и Трибунал de facto был открыт.

Для его срыва нужно было отсутствие нескольких депутатов противного лагеря и нескольких духовных лиц, но полного отступления большинства и укрепления воеводы.

Между тем после открытия согласно обычаям и принесённым клятвам, было явно, что Трибунал существовал и должен был судить, как предыдущие, а легальность, по крайней мере касаетельно форм, была сохранена.

Толочко казалось, что видел на лицах, что чувствовал в голосе протестующих какое-то унижение и неприязнь. В той группе, которая окружала трон епископа, велись оживлённые разговоры, которые издалека могли показаться спорами и упрёками. Лица были пасмурные, а ксендз-епископ Массальский метался беспокойней, чем когда-либо, не обращая внимания ни на алтарь, ни на святость места.

Только один пассивный свидетель, полковник Пучков, зевал от скуки, тайком заслоняясь рукой, и любопытными, уставшими глазами глядел на почерневшие стены костёла, покрытые надгробиями.

После прочтения нового манифеста, который, как позже оказалось, равно с первым не был внесён в акты, епископ, великий гетман, канцлер, полковник все вместе с большой поспешностью вышли, сели в кареты и разъехались по квартирам.

Толочко, никем не замеченный, вышел, а так как гетман должен был ждать его в кардиналии, поехал к нему с рапортом. Он нашёл там то, чего ожидал: шумную пьянку и князя-воеводу во главе. Поздравляли его с триумфом, что тот с улыбкой принимал.

Когда показался Толочко, он повернулся к нему и ante omnia для того, чтобы освежить горло, велел принести ему одного из апостолов.