Нам нет нужды говорить, что то, что принадлежало ко двору воеводы, хоть он сам выступал в старом мундире, сверкало от ярких костюмов и изящных доспехов. Лица также были с ними в соответствии, потому что на них рисовались смелость и гордость, как бы захватчиков и победителей всего мира. Никто уже даже в этот ранний час полностью трезвым не был, что добавляло отваги.
Только песни и хоругви не хватало, чтобы это походило на военный поход.
Шествие медленным шагом направлялось к кафедральному костёлу, прямо к самым большим его дверям, которые были закрыты. Некоторое время стучали в них и долбили, но князь сразу же дал знак развернуться. Сам снял колпак перед костёлом и в том же порядке молчаливый кортеж ехал в судебную палату.
Всё, что там происходило, заранее было прогнозируемо.
Было известно, что князь-епископ Массальский запретит духовенству принимать малейшее участие в открытии Трибунала, но там, где нужны были капелланы, чтобы слушать клятвы, нашлись заранее подготовленные ксендзы из Жмудской епархии.
С прошлого суда князь не нашёл никого, кроме старого виленского подсудка Манькевича, которому сразу доверил обычным порядком приступить к открытию суда, приглашая депутатов на присягу.
Уже знали, сколько их там было собравшихся и готовых занять места в креслах. Тогда Манькевич позвал к присяге.
Из уважения к духовному сану на первом месте шло тут духовенство, депутаты Виленского, Жмудского капитулов и других. Виленские, которым перед отлучённым от церкви Массальский запретил появляться, не появились. Нашлось, однако, двое, подающих хороший пример, – духовный депутат Жмудского капитула и капитула Смоленского.
Очередь переходила на депутатов светских, многие из которых принадлежали к партии Чарторыйских. Те, хотя были согласно выбраны, без оппозиции, и их выбор не подлежал ни малейшему сомнению, все отсутствовали.
Можно было опасаться, что Трибунал из-за отсутствия судей будет невозможен.
Однако из подсчёта, приятелей Радзивилла и гетмана Сапеги получалось, что Трибунал мог быть сформирован. Там всех хватало, а против них оппозиция не объявляла о себе.
Всё это каким-то счастьем, несмотря на много взволнованных умов, несмотря на сильно играющие страсти, шло так спокойно и гладко, что князь подкоморий не мог надивиться и постоянно повторял: «Как по нотам, как по нотам!»
На лице князя-воеводы рисовалось великое удовлетворение. Он был важен и спокоен.
Депутаты, дав присягу, не теряя времени, шли в сторону, чтобы выборать из своей среды маршалков, вице-маршалков и других трибунальских урядников.
Как это уже предварительно было постановлено, князь Иероним Радзивилл, подкоморий Литовский,
В круг духовных лиц из принадлежщих ему восьми светских депутатов маршалек, выбранный
Всё это прошло, согласно старому обычаю, ни в чём от него не отклоняясь, не изменяя от особенной спешки и ещё от более особенного спокойствия, не нарушенного ничем, как если бы побеждённая оппозиция сдалась.
Князь, выдержав там
Но в этом возвращении, хотя княжеские люди воздерживались от всякого проявления триуфа и гнева на неприятелей, не обошлось тут и там без зацепок и нападений, без омерзительных слов и угроз.
Где людям воеводы не понравилась какая-нибудь искривлённая физиономия, воздавали ей за кислый облик выразительными движениями, и не один подозрительный прохожий получал по спине. Но командиры так умели сдерживать своих подчинённых, что ни до какого-либо более или менее значтельного столкновения не дошло, а когда проезжали перед домами, в которых были гнёзда канцлерских приятелей, там удваивали внимание. Из того, однако, сколько стоило удержать войска в дисциплине в этой день, можно было заключить, что если канцлерские приятели не покинут в скором времени Вильно, так им это не пройдёт.
Поскольку все уже знали о вчерашнем манифесте, ходил он из рук в руки, читали его с возмущением, а когда люди пера напоминали об ответе, заглушали их тем, что на подобные письма годится отвечать только палкой.
После приёма и попойки в кардиналии возмущение на канцлера и епископа Массальского ещё выросло, когда узнали, что тем временем произошло с противной стороны.
Пировали там рьяно и весело, когда Толочко, который был постоянно на коне или в экипаже, забежал к гетману Сапеге с известием, что Массальский в кафедральном соборе собирется читать и подписывать новый манифест.
– Плакать и манифестовать каждому разрешено! – воскликнул Бохуш, вице-маршалек. – Пусть у них от этого будет легче в печёнке!
