Под конец вечера гетманова, желая удалиться от забав, послала Толочко к панне Аньели, который привёл её к ней.
По дороге они встретили франуза, который был сильно занят.
Панне Аньели хотелось узнать, кто это был; она очень ловко обратилась к Толочко, смеясь над тем, что этот сеньор, который имел отвагу проводить её к столу, не осмелился вести её на танец.
– Он понимал, – сказал ротмистр коротко, – потому что вести к столу, когда не хватало кавалеров, это нечто другое, лучше он, чем кто-нибудь; а что касается танца…
– Почему он не мог пригласить на танец? – спросила панна Аньела.
– Ему не подобало, – отпарировал Толочко.
– Почему?
– Ну, из того соображения, кто он.
– Как это? А кто он? Ты говорил, что он как домочадец живёт в Белостоке и гетман его любит.
– Чистая правда, – подтвердил Толочко.
– Кто он?
– Он помогает на всех балах, – закончил ротмистр, – даже говорят, что он шляхтич, но тем временем только учитель танцев. Шевалье д'Ормонт.
Панна Аньела побледнела как стена. Она! Троцкая стражниковна подала руку учителю танцев!
Ей вдруг опротивел Белосток, развлечения, свет… всё.
В ней сильно заговорила благородная гордость Коишевской.
Назавтра ещё экспедиция в Хороши на целый день, хоть обещала много удовольствия, была испорчена воспоминанием об учителе танцев.
Но от того её заслонял Опорктович, товарищ национальной кавалерии, которого стыдиться ей не нужно было.
В этот день гостей прибыло больше, а некоторые исчезли.
Под этой невинной забавой даже неподозрительный глаз мог догадаться о каких-нибудь тайных сговорах, сходках и совещаниях. Более серьёзные господа, более деятельные их товарищи, известные физиономии тех, которые служили Радзивиллам, Сапеге, Массальскому, проскользнули с бумагами и сидели где-то в углах. В канцелярии никто не имел отдыха.
Действительно, хоть там в этот день ничего не разрешилось, все на всякий случай хотели знать, с кем держаться и на кого могли рассчитывать.
Кроме того, из Варшавы пришли новости, они давали пищу для размышления.
Уже выезжающий из Дрездена король показался очень изменившемся, грустным и больным. Долгой жизни ему не пророчили. Новости, привезённые с саксонской границы, звучали нехорошо. Брюль сделал что только мог, чтобы король по крайней мере нашёл Дрезден таким, каким его оставил. Он ехал в него тоскующий, с бьющимся сердцем, весь охваченный воспоминаниями молодости, но там вместо них нашёл только грустное разочарование. Всё у него в глазах как-то уменьшилось, загрязнилось, изменилось. Двор, согласно старому штату, не мог ещё быть собран, умерли у него люди, много вещей исчезло, потому что их уничтожила война, забрали пруссаки. Великолепие, которое он так же любил, как отец, не равнялось прежнему. Он тихо спрашивал Брюля и, хоть получал удовлетворительные лживые ответы, ему было грустно. Он жалел даже жену, которая так героически защищала нападение на замок, хоть сыновья его оживляли, ему было грустно и горько.
Согласно панскому приказу, «Магдалину» Корреджо, которая была с ним в Варшаве, отвезли в галерею. Расставание с ней стоило очень много. «Сикстинская Мадонна» Рафаэля показалась ему потемневшей, Христос с деньгами не имел прежней оживлённости колорита, Рембрант был покрыт каким-то туманом.
Дитрих, который пришёл преветствовать господина, неся ему одного «Мериса», созданного им и Герардом Дау, чудесное подражание, он едва нашёл равнодушное слово. В добавок первая охота в лесу около Губерстбурга не удалась. Вещь неслыханная, чудовищная, невероятная, позорная. Король промахнулся, стреляя в оленя.
Это объяснили тем, что не он, а ружьё допустило этот криминал, но тем не менее это было страшное предсказание. На каждом шагу возвратившегося в увядших лаврах государя встречало разочарование.
Он улыбался, подавлял в себе испытанное, но не обманул никого. Он испытал то, что все люди, долго чего-нибудь жаждущие; достигнутая желанная цель не отвечала тому, что вскормило воображение тоски.
Он испытал какую-то боль и скрыл её в себе, но, несмотря на старательное её сокрытие, она всем бросалась в глаза. Она была отпечатана на красивом недавно лице, вдруг одряхлевшем, отвисшем, в угасших глазах, на сгорбленной спине, в заикающейся речи и в стыде, который вынуждал его скрываться от людей.
Сразу после приезда он спал тяжёлым сном, а, пробудившись, ему дали излюбленню трубку; не находя и в ней удовольствия, он курил молча до вечера, не отвечая на вопросы. Его шуты вместо похвал и подарков получали суровые взгляды. Король, вернувшись на свою землю, в память о счастливом её возвращении, имел намерение освободить всех, кто сидели в Кёнигштейне.
По правде говоря, там их было меньше, чем во времена отца Августе, но твердыня не стояла пустой. При первом упоминании об этом, Брюль запростетовал.
– Ваше величество, – сказал он, – их там мало, мы до крайности ограничили число, но те, что остались, люди опасные, которые могли бы нарушить покой вашему величеству.
