Сама же гетманова находила рисунки, подбирала цвета и составляла те чудеса, которыми потом отличались её платья. Панна Аньела, которая хотела в этом быть полезной, оказалась совсем неспособной. В её убеждении были это рукоделия, которых благородные пальчики не должны были касаться.
К столу, хотя бы гостей не было, а редко случался день, чтобы кто-нибудь не приехал, садилось по крайней мере двадцать с лишним особ. Но там происходили весьма тривиальные беседы на польском языке и развязностью напоминали Буйвида.
Княгиня-гетманова всегда была кокетливой и сентиментальной, всегда кого-то имела в уме и сердце, но на первый взгляд никого суровей, чем она, не было. Может, чем больше себе позволяла, чем сильнее заботилась о том, чтобы сохранить в тайне… сердечные отношения.
Во время больших церковных торжеств сурово следили, чтобы двор от них не увиливал и шёл в костёл. Панна Аньела также была вынуждена часами сидеть с книжкой на богослужении.
Словом, расстройств в этой жизни было множество, а развлечений очень мало. Она даже не смела жаловаться на это Толочко, который для услады этого существования привозил только изысканные сахарки, шоколад и разные деликатесы.
По ночам бедная стражниковна заливаясь слезами.
Не повезло панне стражниковне в Высоком, но она была слишком горда, чтобы в этом признаться; напротив, она умела сделать весёлую физиономию и не показывать по себе княгине, что тут во всём разочаровалась. Один только Толочко знал, что об этом думать.
Этот бедолага, всё больше привязываясь к девушке, из-за этого попал в неволю и мог бы жаловаться на собственную неосторожность, что дал так заковать себя, но любовь ему всё подслащала. Девушка в душе смеялась над ним, но не отталкивала его, чтобы иметь хоть одного слугу для приказов. Но никому в этом так не повезло, как пани гетмановой, которая никогда не видела в Толочко такого преданного слугу, как теперь, когда от неё и через неё ожидал руки Аньелы.
У гетмановой было множество дел, которые ей заменяли былые романы и интриги, а для тех Толочко постоянно был нужен.
Она могла воспользоваться им, как хотела, он молчал. Даже в своих денежных потребностях, когда без ведома гетмана ей нужно было взять взаймы на простое обязательство, Толочко должен был или сам дать или найти капиталиста, который бы хотел отсчитать деньги без залога, без внесения документов в акт.
И польный гетман и сама пани погрязли в этой гражданской войне, которая делила страну на два лагеря. Княгиня – внешне в согласии с мужем, он же – согласно предписаниям, какими его обеспечивали более опытные люди.
Будучи с Радзивиллом ни так ни сяк, гетман полностью с ним не разрывал, напротив, он стоял будто бы на той стороне и ей помогал, хотя она желала наихудшего князю-воеводе и радовалась его унижению.
К Чарторыйским тянула её тайная любовь к литовскому стольнику, которая уже постепенно из-за его равнодушия перерастала в ненависть.
Постоянно что-то советовали, интриговали, приготавливали, потому что, победив в Вильне, нужно было установить в Короне преобладание этой королевской партии, также и в Пиотркове не позволяя Чарторыйским иметь своего Трибунала.
Съезжались на консилиумы и конференции то в Белосток у великого коронного гетмана, то в Несвиж.
Даже из вышестоящих особ было много таких, как гетман, – неопределённого цвета.
Подозревали Массальского, Литовского гетмана, который имел какую-то обиду на канцлера, что и он готов был отступить от него… лишь бы немного ему подольстился.
Положение гетмана Браницкого, который был женат на Чарторыйской, было очень удивительным; он становился против Фамилии, а пани гетманова, молчаливая и скрытная, сердцем была с ней, и говорили, что тайно оттуда доносила обо всём в Волчину.
Поскольку Браницкий несколько раз приглашал и вызывал Сапегу к себе, да и гетманова горела желанием посетить Белосток, запланировали, чтобы перед днём св. Иоанна и именинами, на которых они должны были быть, навестить гетмана и напомнить ему о себе.
Супруги были согласны друг с другом в желании посетить Белосток. Сапега сам предложил взять к своему боку Толочко. На счёт того, чтобы взять с собой Аньелу, речи вовсе не было, но ротистр хотел быть с ней, чтобы воспользоваться путешествием, которое давало возможность сблизиться; поэтому он начал умолять княгиню взять стражниковну с собой.
У княгини не было к этому большой охоты по причине, в которой сама себе, может, не признавалась.
Более свежее личико молодой девушки наносило ущерб её накрашенной коже и искусственному румянцу. Посмеявшись и подразнив ротмистра, в конце концов она согласилась взять девушку, с тем условием, чтобы платья и одежда для выступления на прекрасном Белостоцкой дворе стыда ей не делали.
– Стражникова скупа, – сказала она Толочко – единственной дочке жалеет на платье; у меня же, скажу тебе искренно, нет денег, чтобы ими бросаться, и одаривать богатую девушку не вижу нужды; постарайтесь, чтобы она оделась в то, что имеет, потому что, даже если мы и поедем в Белосток, я не возьму её в покои кое-как одетую, по-мещански.
