Только когда шли к столу, судьба послала ей незнакомца, который, приблизившись (а был он одет по-французски), с улыбкой подал ей очень ловко согнутую в лук руку и проводил к столу.
Во время шествия к месту назначения он промолвил несколько слов на очень красивом французском языке и, найдя не без труда место у стола, сам был вынужден отказаться от места рядом с ней, потому что должны были уступить женщинам.
Поблагодарив его взглядом, исполненным благодарности, панна Аньела села междум двумя дамами, которые поглядывали на неё довольно хищно.
Всё-таки одна из них, более вежливая, начала разговор и оказалась знакомой панны стражниковны. Поэтому дальше разговор шёл достаточно доверительный.
Пани Старостина указывала Аньели особ, иногда немного злобно комментируя их пребывание в Белостоке. Панна Аньела улыбалась, слушала, училась и не забывала искать глазами того юношу, который привёл её к столу. Ей не без труда удалось его открыть в какой-то толпе, в углу, за маленьким столиком, в обществе мужчин, что она смогла объяснить тем, что он, должно быть, был с гетманом на короткой ноге, или, может, его родственником.
Изысканное застолье продолжалось довольно долго, под конец его порядок был расстроен, часть мужчин осталась в столовой зале, а дамы начали переходить в другую. После ухода Старостины беспокойная панна Аньела уже сама хотела выскользнуть за другими, когда её верный товарищ оказался рядом с боку, подал руку и в очень весёлом расположении, распихивая стоящих на дороге, проводил её в сильно освещённую залу с хорами, на которых уже раздавалась полная жизни музыка.
Сердце панны Аньелы сильно билось.
Должно быть, это был предназначенный ей муж, её спутник в будущем, о котором она мечтала. Едва проводив её снова к стулу, когда она думала, что он задержится рядом с ней, он поклонился… и исчез.
Почти в ту же минуту она увидела перед собой бунчачного пана.
Тот также был весьма оживлён после застолья и благодарно улыбался из-под седеющих усов.
– Простите мне, панна стражниковна, что я не мог служить вам за столом. Гетман навязал мне пани Старостину Пониквицкую и я должен был идти с нею в паре. К счастью, меня выручил француз.
– Француз? – живо спросила панна Аньела.
– Француз, – ответил Толочко, – и большой любимец пана гетмана, несколько лет его домочадец.
Девушка о других подробностях спрашивать не смела, дабы не пробудить в ротмистре ревность, но Толочко казался на этот раз терпеливым.
«Француз, домочадец, приятель, любимец гетмана, несомненно занимающий высокую степень в военной иерархии. Маркиз, может, или граф», – говорила себе панна Аньела, и её сердце снова забилось живей.
Теперь Толочко вместо этого чужеземца взял её к польскому, и хотя тот был отбит и панна Аньела пошла от одного к другому, по целому ряду неизвестных ей мужчин, надеясь, что судьба даст ей снова этого француза, он не приближался уже к ней. Позже подзывала его даже взглядами, полными значениями, но француз остался к ним равнодушен.
В его поведении было что-то странное, это действительно был, как говорил Толочко, домочадец, а может, родственник гетмана, потому что сам развлекался мало, но следил, чтобы развлекались другие.
Он бегал, провожал, знакомил, угощал, подбирал пару для танцев, но сам не танцевал, разве что только временно кого-нибудь нужно было заменить. Тогда он выступал с великой грацией и быстро прятался в угол.
Панна Аньела видела в нём какое-то таинственное существо.
Танцы продолжались очень долго.
Стражниковне в них не везло, мало её приглашали и сама видела, что среди этих нарядных дам, особенно замужних, с искусно сделанными причёсками на головах, с бриллиантами и жемчугом на шее, она в своём скромном убранстве, без драгоценностей, не производила никакого впечатления.
Толочко в этот вечер имел слишком много обязанностей, чтобы полностью посвятить себя девушке. Гетманова велела ему следить, чтобы её мужа не напоили. Сапега посылал его к разным лицам, с которыми хотел поговорить насчёт будущего Трибунала, наконец и гетман не раз к нему обращался. Поэтому он забегал только, когда мог, принося лимонад, пирожные и сладости, присматривая над своим сокровищем, которое, вконец уставшее и отчаившееся, почти уже дремало.
Самым болезненным было для неё то, что не могла приманить к себе этого любезного француза. Глаза её подвели, она потеряла веру в себя.
Ротмистр спросил, танцевала ли она; она отвечала кисло, что не имела знакомств, и, наверное, по этой причине её не приглашали на танец.
На этом Толочко ушёл, а так как был бунчучным гетмана, хоть в литовском войске, и имел связи, привёл ей трёх товарищей национальной кавалерии: Мерли, Пузыра и Опоркотовича. Эти вовсе не аристократические имена не понравились панне стражниковне, но ребята были очень молодые, энергичные, весёлые, но что же? У гетмана, который сам был наполовину французом, для неё подобрались такие, ни один из которых не знал французского языка, а все развязностью напоминали Буйвида.
С этим всем Опоркотович пришёлся ей по вкусу, хоть без французского языка.
