Он даже сам пытался заменить проституток в их «нелёгком» труде. Например, он приходил в известные притоны, прогонял оттуда блудниц и сам продавал себя за деньги. Наконец, он завел во дворце отдельную комнату и там предавался разврату. Обнажившись, он обычно стоял у дверей, как это делают продажные женщины, приоткрывая занавеску, подвешенную на золотых кольцах, и зазывая прохожих нежным и чувственным голосом. В этом деле, как и в остальных, у него было множество соглядатаев, при помощи которых он разыскивал людей, способных его удовлетворить своей распущенностью. Он брал с них деньги и гордился своей прибылью. Он также спорил с соучастниками этого блуда, доказывая, что у него больше любовников, чем у них, и что ему больше платят.
Однажды он собрал в общественное здание всех блудниц из цирка, театра, стадиона, из бань и, словно на солдатской сходке, произнес перед ними речь, называя их соратницами. В ней он рассуждал о разнообразных сексуальных позах. Потом он созвал на такую же сходку собранных отовсюду сводников, продажных мужчин, мальчиков, и молодых людей. К блудницам он вышел в женском уборе, обнажив одну грудь, а к продажным мужчинам – в одежде мальчиков, занимающихся проституцией; после речи он объявил им, словно это были воины, о денежном подарке по три золотых и просил их молить богов о том, чтобы у него были и другие воины, достойные их похвалы.
Вероятно, особое отношение Гелиогабала к «жрицам и жрецам любви» имеет корни в храмовой проституции, обычной и вполне уважаемой на Востоке, и с которой он сам начинал когда-то, но, конечно, он довёл это отношение до полнейшего извращения, абсурда и дискредитации государственной власти.
Если отношение Гелиогабала к проституции ещё можно чем-то объяснить, то многое в рассказах о его распущенности объясняется только крайней степенью разложения его личности именно в качестве пассивного гомосексуалиста. Так, в Риме у него было одно любимое занятие: он имел при себе рассыльных, которые разыскивали для него людей с большими половыми органами и приводили их к нему во дворец для того, чтобы он мог насладиться связью с ними. Кроме того, у себя во дворце он разыгрывал пьесу о Парисе, сам исполняя роль Венеры, причем одежды его внезапно падали к его ногам, а сам он, обнаженный, держа одну руку у сосков груди, другой прикрывая срамные части тела, опускался на колени, выставляя свой зад, выдвигая его и подставляя своему любовнику. Кроме того, он раскрашивал себе лицо так, как рисуют Венеру; все тело у него было вылощено. Согласно Лампридию, а за этим стоит мнение общества, Гелиогабал видел главный смысл жизни в том, чтобы быть достойным и способным удовлетворять похоть возможно большего числа людей.
«В его жестах и звучании голоса проявлялась манерность. Он не только танцевал в орхестре, но и приплясывал, когда ходил, совершал жертвоприношения, когда обращался с приветствиями и произносил речи. А потом он влюбился в одного из своих любовников и вышел за него замуж. Он даже хотел провозгласить его Цезарем, так что даже пригрозил своей бабке, когда она стала чинить ему препятствия, и испортил отношения с воинами главным образом из-за этого человека». Римские историки справедливо посчитали это дело одной из причин его гибели.
«Мужем» его стал Гиерокл, карийский раб, бывший некогда любимцем Гордия или Кордия, которого скоро назначили префектом вигилов, у которого он научился искусству управления колесницей. Благодаря этому он и расположил к себе императора при довольно примечательных обстоятельствах. Однажды на играх он упал с колесницы прямо напротив кресла Гелиогабала, и при падении с него слетел шлем, так что своей внешностью он привлек внимание императора (ибо он был безбородым, а его голову украшали золотистые волосы), и его тотчас уволокли во дворец, где он еще больше пленил императора ночными утехами и стал очень влиятельным человеком. Для многих, он обладал даже большим могуществом, чем сам император, и никого уже не удивило, что его мать, будучи еще рабыней, тогда была доставлена в Рим по его приказу и причислена к женам консуляров. Насколько эти истории правдивы, сказать сложно. Римские историки брезговали описывать все эти извращения, да и стыдно им было за великий Рим, дошедший до жизни такой, но раз уж написали, значит истории эти были широко известными.
